2 глава

Рома

— Раевский, черти тебя дери! — встаю из кресла, ощущая, как напряжение рвётся наружу. — Я убил на тебя целую ночь, а ты опять меняешь пункты? Да мне дешевле будет найти кого-то другого! Сам послушай, что ты предлагаешь! — он меня уже бесит. Пытаясь набить себе цену, он только хуже себе делает.

— Погоди, погоди искать… Ладно, — сдаётся он, к счастью, поняв, что переиграл. Конечно, сдаётся. Он уже вторую неделю без работы сидит, ему нужно это гораздо больше, чем мне. Едва открываю рот, чтобы ему это напомнить, он вставляет:

— На твоих условиях, Крупьянов. Но не пять процентов, а…

— Раевский! — мои нервы на пределе, и я сжимаю кулаки, чтобы сдержаться.

— Ладно, уговорил, — уступает он наконец. — А знаешь что?

— Что ещё? Стриптиз мне предложишь? — саркастично хохочу, пытаясь разрядить раздражение.

— Дай телефон своей помощницы. Она у тебя такая секси, я её переманю.

— Пока, Раевский, — рявкаю, едва сдерживая злость от его нахального поведения. Даже после всех этих проволочек, после мучений и бессонных ночей, чтобы согласовать всё к поездке, ему всё равно нужно было повертеть мной до последнего момента, будто ему доставляет удовольствие вытягивать из меня нервы по капле.

Поворачиваюсь и замираю. Света всё так же стоит у двери, ожидая, когда я закончу разговор. Чего она ждёт? Порой её непробиваемая невозмутимость меня изводит, и, честно говоря, я бы с радостью сплавил её тому же Раевскому. Но пока она так преданно смотрит на меня своими огромными глазами, рука не поднимается. А вдруг начнёт носить информацию конкурентам или тому же Раевскому, кто умеет играть грязно? Или тому, кто умнее её? Сожрут меня вместе с семейной компанией и даже скрепок не оставят.

— Чего стоим, Светочка? — оборачиваюсь к ней, не скрывая лёгкой иронии.

Она медленно поднимает взгляд, будто оценивает моё настроение, и мягко улыбается:

— Я всё отправила. Теперь нам нужно…

А, вот как. В этом она, конечно, мастер — с планшета может выполнить всё без единой заминки, и, честно говоря, её эффективность впечатляет. Предыдущие помощницы так не умели: ей достаточно одного напоминания, и всё выполняется в срок. Но порой её взгляды… слишком многозначительны.

— Поехали обедать? — перебиваю её, не в силах больше терпеть голод. — Я голодный, как волк.

Глаза Светы загораются, она тут же блокирует планшет, с лёгкой улыбкой отвечает:

— Пять минут, и я готова.

Как бы мне ни хотелось иногда с ней поругаться, но её готовность работать на результат либо и правда на высшем уровне, либо очень хорошо выдрессирован её же желанием быть рядом со мной. Не удивлюсь, если она пытает ко мне чувства. Помощницы обычно влюбляются в шефов.

Но как хорошо, что я женат. На самой лучшей девочке на свете.

Пока едем, Света делает вид, что погружена в работу, периодически что-то набирая на планшете. А я не могу выбросить из головы мысли о жене. Сегодня утром так и не удалось застать её и Тёму, и теперь я надеюсь, что хотя бы вечером получится провести время с ними. Соскучился до чертиков, но ночью, глядя на неё спящую, не решился будить. В ванной я заметил таблетки и какие-то лекарства от тошноты — значит, ей снова было плохо.

Когда сворачиваю на парковку ресторана сети Вероники, взгляд сам собой приковывается к знакомым фигурам. Это она с Алеком. Они идут к её машине: он смеётся и как-то ужом обвивается вокруг неё, явно о чём-то увлечённо рассказывая, а она смотрит на него, улыбаясь. Её взгляд скрыт за солнцезащитными очками, но сияющая улыбка на её лице заставляет и меня улыбнуться в ответ. Наверное, обсуждают новый ресторан — всё-таки Алек вдохновляет её, как никто другой. Он отрабатывает каждую копейку своей зарплаты в валюте.

И хотя в груди что-то кольнуло от этой картины, я подавил в себе ревнивые мысли.

— Вероника не звонила? — спрашиваю у Светы, стараясь держать голос ровным.

— Ой, простите! Да, звонила, — отвечает она, тоже заметив мою жену, уезжающую с Алеком. — Сказала, что у неё очень важная встреча, и она может опоздать на ужин. Наверное, они с Алеком Егоровичем снова за город поедут до самой ночи.

— До ночи? Так уже было? — поворачиваюсь к ней, чувствуя, как внутри нарастает тревога.

— Девочки из ресторана говорили, что на этой неделе они часто встречались, уезжали куда-то… Не знаю, Роман Анатольевич…

Слова помощницы проникают в сознание, оседая тяжёлым грузом. Не думая, поворачиваю руль и еду следом за Вероникой. Держусь на расстоянии, немного отстаю, чтобы не привлечь внимания. Что-то тёмное, липкое, неприятное заполняет меня изнутри, словно я не могу заставить себя остановиться и прекратить эту глупую слежку.

Это же моя Вероника. Моя кошечка. Моя девочка. Она бы не могла мне изменить. Она бы не посмотрела на Алека, не допустила бы этого. Я её знаю.

Или?

Едем недолго. Внутри всё сжимается, когда мне приходится приткнуться во втором ряду парковки перед гостиницей, проклиная тесноту и свою неудачную позицию, откуда я могу лишь наблюдать. Алек, приобняв Веронику за плечи, ведёт её внутрь, как будто это самый обычный вечер, как будто они не боятся, что кто-то их заметит. С каждым шагом, который они делают в сторону входа, всё больше хмурюсь, сжимая руль так, что побелели пальцы.

Жду, пока они возьмут номер, пока оплатят… Чёрт, ну как же это мерзко. Каждая секунда кажется вечностью, едва они не скрылись за дверьми, оставляя меня один на один с дикой смесью ярости и предательства.

— Роман Анатольевич, хотите, я пойду гляну? Спрошу у девочек? — Света осторожно выводит меня из зацикленности, явно почувствовав, как внутри меня закипает злость.

— Иди, — бросаю, не дослушав. Она понятливая, и в такие моменты я это особенно ценю. Поняла, что сейчас не тот момент, когда мне можно перечить или задавать лишние вопросы. Знает, что если вдруг захочется кого-то убить, она, скорее всего, первой попадётся под руку. А после и Алек, и Вероника…

Нет, её я не трону. Её я…

Да нет, бред. Она не могла. Не спит она с ним. Сколько раз они уже ездили вместе по делам перед открытиями? Может, просто здесь удобнее проводить встречи, гостиница ближе к ресторану, еда вкуснее, диваны мягче… Простыни чище… Блять.

Дверь открывается, и Света садится в машину, откашливается, будто собираясь с духом, и ровным голосом докладывает:

— Девочки сказали, что они взяли, как обычно, номер на ночь и заказали ужин, — говорит она так буднично, что меня передёргивает.

— Что? — резко поворачиваюсь к ней, и она бледнеет под моим взглядом. Вцепляюсь в руль, и тихий скрип доносится из-под моих пальцев, возвращая меня в реальность. Трясущимися руками набираю Веронику. Она не отвечает сразу, и каждая секунда, пока идут гудки, ощущается вечностью. Наконец, через пять гудков, она берёт трубку. В её голосе я слышу лёгкое эхо. Она… в душе? С ним?

— Да, милый? — звучит её голос, спокойный, но в нём что-то не так, как будто… некая отстранённость проскальзывает в интонациях.

— Родная, у нас в силе ужин? Я заказал столик, — говорю, стараясь сохранять равнодушие, хотя внутри всё переворачивается.

— Прости, можешь отменить? — её голос звучит тихо и как-то неловко. — У нас с Алеком накопилось столько дел… Пришлось ехать обедать в другое место. Поужинаешь с Тёмой? Я приеду к восьми домой.

Слыша имя сына, я делаю глубокий вдох, пытаясь подавить нарастающую волну ярости. Смотрю на освещённые окна гостиницы.

— Может, приехать, помочь? — предлагаю, зная, что она откажется, но надеясь на что-то, на малейший намёк, что всё это лишь плод моего воображения.

— Нет, милый, не нужно… Спасибо, — её голос звучит чуть приглушённо и напряжённо, как будто она хочет как можно скорее завершить разговор, будто сдерживает что-то… или кого-то.

— Хорошо. Я… Я люблю тебя, малышка. Сильно, — мои слова звучат едва слышно, но я чувствую, что это нужно мне больше, чем ей. Сказать это. И услышать её ответ.

— И… я, — ответ еле уловим, и прежде чем успеваю сказать что-то ещё, она быстро отключается.

Смотрю на её имя, высвечивающееся на экране телефона, и внутри всё холодеет — будто к сердцу поднесли ледяной клинок и хорошенько по нему прошлись. Я с силой бью по рулю, пока в голове вспыхивают воспоминания о Свете, словно давно неугасшие угли. Сдерживаясь, насколько могу, произношу:

— Едь домой.

Она робко хмурится, слегка наклоняя голову, словно не понимает всей серьезности моего тона.

— А как же… Обед? У нас ведь ещё столько дел, Роман Анатольевич… — её голос дрожит, как тонкая струна, готовая лопнуть.

Я скользящим взглядом смотрю на неё — её надутые губы и широко распахнутые глаза, полные наивности и страха, начинают раздражать. Она слегка подрагивает. И это бесит ещё больше.

— Х-хорошо, — прерывающимся голосом произносит она, словно не верит, что её отпускают так внезапно. — Пожалуйста, не… не ведите машину в таком состоянии.

Она быстро выходит, а я опускаюсь лбом на руль, чувствуя его твердую холодную поверхность, как якорь в море бушующих чувств. Не пойду я туда. Не буду бить морду. Если она так поступила… Я сжимаю руль, пытаясь подавить в себе эту волну. Я просто…

Да.

Я просто дам ей быть с ним.

Потому что больше не смогу к ней прикоснуться.

Я не еду домой. В запасе несколько часов. Если её больше не устраивает наш брак, и она решила, что единственный выход — изменить мне… Что ж, я предоставлю ей эту возможность. С горьким осознанием, я спокойно составляю документы и подготавливаю договор. Но, когда мои мысли возвращаются к нам, перед глазами вдруг всплывает тот самый вечер, когда я впервые её увидел.

Она тогда словно сошла с обложки глянцевого журнала — тонкое, изящное тело, соблазнительно поблёскивающее под светом ламп, едва прикрытое лёгкой тканью, что едва доходила до колен. Этот образ сразу пробудил во мне самые неприличные желания, и в тот момент весь мир для меня исчез. Она двигалась, будто не касаясь земли, её гибкость завораживала, и в ней сочетались женская грация и дерзость. Я не видел вокруг ничего, кроме неё — идеально сложенной, притягательной, как магнит.

Мы познакомились позже. Я случайно встретил её в торговом центре, и она выглядела совсем иначе — простой, без следа тех магических теней и отражений, которыми играли тогдашние огни. Но её естественная красота затмевала всё. Мы начали общаться, и вскоре я понял: правду говорят, между мужчиной и женщиной невозможна дружба. Во мне горело желание, мне стоило усилий сдерживать свои мысли. А она считала меня другом.

Я наблюдал, как она работала в клубе «Pasion», и каждый раз, когда видел её окружённой поклонниками, чувствовал болезненный укол ревности. Она смеялась и принимала их подарки, флиртовала, вызывая у меня смешанные чувства. Вероника долго никого не подпускала близко. Её холодность и неприступность лишь усиливали мои чувства. Годами я верил, что, возможно, для неё я — единственный, кто не безразличен. Но позже понял: её независимость была не игрой, а её естественной сутью.

Она принимала ухаживания от поклонников просто потому, что могла. Её улыбка пленила, её взгляд манил. Шикарная, уверенная в себе женщина, она была достойна того, чтобы ей восхищались и приносили дары, словно к ногам самой прекрасной богини. И ради её улыбки я готов был пойти через многое. Как и все её ухажёры.

Если бы мой племяш не замутил с её подругой, возможно, ничего бы и не случилось. Но с тех пор, как мы стали чаще видеться благодаря общим встречам и непринуждённой обстановке, я ощутил — это мой шанс, и решил его не упустить.

Она никогда не давала повода для ревности, даже намёка. Я помог ей построить сеть ресторанов, окружил вниманием и роскошью, чтобы у неё никогда не возникло желания покинуть меня. Стильные рестораны с продуманным интерьером, лучшие повара, достойное место в городе — всё это мы создали вместе. Но, кажется, где-то я допустил ошибку, которую не заметил вовремя.

Вернувшись домой, я провожу вечер с сыном, пока наша помощница готовит ужин. В тишине кухни, наполняющейся аппетитными запахами, мы с Артёмом общаемся — он рассказывает о своём дне, тщательно выговаривая слова, и я слушаю его, чувствуя, как возвращаюсь в реальность. Он — главное, ради чего я готов стараться. Ровно к восьми всё готово, и Вероника появляется в прихожей.

Пока она переодевается, я сажусь за стол рядом с Артёмом и, пододвинув к нему тарелку с котлетами на пару и пюре, улыбаюсь — он явно в предвкушении. Запах свежеприготовленного ужина наполняет всю кухню, такой тёплый и уютный, что даже мне становится спокойнее на душе, и я ощущаю, как голод усиливается.

Возможно, сначала поужинаем, а потом я подниму тот вопрос, что давно не даёт покоя. С того момента, как я вернулся, прошло почти сутки, а мы с Вероникой едва успели перекинуться парой слов. Ужин кажется хорошим моментом, чтобы начать разговор и попытаться понять, где же именно у нас произошел раскол. Когда? Ведь до недавнего времени всё было хорошо

— Как… аппетитно, Ниночка, — с едва заметной улыбкой говорит Ника, заходя на кухню. Её голос звучит тише, чем обычно, а взгляд устремлён на тарелки, стоящие на столе. Она почему-то держится за живот, и, ступая осторожно, будто боясь лишний раз пошевелиться, проходит к столу и садится. Её движения кажутся скованными, словно она испытывает дискомфорт или старается скрыть свою боль. Я, не сводя с неё глаз, делаю глоток виски, чувствуя, как крепкий алкоголь обжигает горло и успокаивает нервное напряжение. Сдерживаю себя, чтобы не спросить лишнего прямо сейчас.

Ника выглядит бледной, лицо её осунулось, и видно, как усталость проложила глубокие тени под её глазами. Они кажутся тёмными и отчётливыми, контрастируя с её обычно сияющим взглядом. Её губы едва заметно подрагивают, словно она с трудом удерживается от того, чтобы не сказать что-то важное или тяжёлое.

Тени под её глазами кажутся глубже обычного, а губы слегка подрагивают. Может быть, действительно, несколько часов была занята, занимаясь чем-то очень…

Блять.

В пальцах едва не хрустит стакан, чувствую, что ещё немного — и я сорвусь. Костяшки пальцев белеют от напряжения, и стекло под ними становится горячим. Внутри меня пылает яростный огонь, словно раскалённая лава, сдерживаемая только тонкой оболочкой, готовая прорваться наружу. Каждое дыхание даётся с трудом — воздух кажется густым, почти удушающим, как будто комок гнева заполняет мою грудь и не даёт нормально вздохнуть. В висках отчётливо пульсирует, отдаваясь тупой болью в груди, которая с каждой секундой разрастается, заполняя меня изнутри.

— Как день, дорогая? — спрашиваю я, стараясь сохранить спокойствие в голосе, хотя это требует немалых усилий.

Она поднимает на меня взгляд, в котором читается изнеможение и какая-то тупая, изматывающая боль. Её глаза опущены, и, нервно сглотнув, она тянется к бокалу с вином, но, поколебавшись мгновение, передумывает и берёт стакан с водой. Быстро, будто торопясь подавить что-то внутри, делает глоток, и я замечаю, как её рука слегка подрагивает.

— Хорошо, — отвечает она, едва слышно, стараясь улыбнуться, но усталость в её голосе говорит о другом. — А твой?

— И мой, — наклонив голову в сторону, я улыбнулся, стараясь скрыть лёгкое раздражение, что поселилось внутри. От её взгляда мне становится немного не по себе, словно она видит меня насквозь, обнажая мысли, от которых хочется спрятаться. Я даже передёргиваю плечами, пытаясь стряхнуть это чёртово напряжение, но оно лишь сильнее окутывает меня, словно тяжёлый, душный туман, от которого не скрыться. Всё внутри сжалось — не так я представлял этот ужин. Я хотел, чтобы он прошёл иначе, более спокойно. Хоть и разговор нам предстоит всё же тяжёлый.

Мой взгляд скользит к сыну. Он сидит напротив, задумчиво смотрит на маму, медленно прожёвывая свою маленькую котлету. В его глазах — детская серьёзность, в которой скрывается бесконечная доверчивость. Я чувствую, как всё во мне смягчается от этого вида. Нина уходит с кухни, и Вероника плавно наклоняется к сыну, помогая ему с едой, с терпеливой заботой. Он уже не совсем малыш, давно перестал разбрасывать еду и соревноваться с ложкой. Но всё равно он ещё маленький, которому нужна мама. Ему нужна Вероника.

И мне она нужна.

Я поднимаю на неё взгляд, и время замирает. Снова скользнув по её лицу, замечаю, что она чересчур спокойна. Шея и плечи без единого засоса или следа, который бы стал моей причиной начать скандал. Она улыбается нашему сыну, как будто в этот момент всё её внимание принадлежит только ему. Но внутри меня словно распахнулись врата в ад: огонь бушует по венам, разгорается пламя, поднимая демонов прямо в голову. Я с трудом держу себя в руках — каждый вдох, как острый кинжал, пронзающий и без того натянутую пружину внутри. Я на грани.

Мой взгляд снова скользит ниже, на тонкие ключицы, изящные, будто выточенные руками скульптора, на одно плечико, которое обнажено — домашняя рубашка слегка съехала, открывая белую, нежную кожу. Это маленькая искра, способная разжечь пожар, который я едва сдерживаю. Желание захлёстывает, хочется убрать сына с Ниной в другую комнату и, наконец, остаться с ней наедине. Взять её за бёдра, сорвать одежду, показать всей кожей, всей страстью, как сильно она мне нужна, как долго я её ждал. Пальцы бы впивались в её бледную кожу, каждый поцелуй оставлял бы след, доказывая, что она — только моя. Я хочу слышать её стоны, знать, что каждый её вдох отдан только мне, что она — вся моя, нежная и пылкая, созданная для меня.

— Что-то случилось? — негромко спрашивает Вероника, вырывая меня из этих мыслей. Я вздрагиваю, понимая, что, погружённый в фантазии, уже несколько секунд смотрю в одну точку. Эти образы всё ещё перед глазами, и я чувствую, как напряглось тело. Пульсирующее желание, не отпуская, отдаёт жаром. Я поднимаю на неё взгляд, и, сглотнув, осознаю, что несколько секунд вёл войну сам с собой, пытаясь сохранить хоть каплю самоконтроля, глядя на неё — мою Веронику, женщину, что принадлежит только мне.

— Случилось, — выдыхаю я, с трудом удерживая лицо спокойным. Но внутри всё клокочет, бурлящий гнев едва сдерживается — и я понимаю, что дальше сдерживаться не смогу. Мой взгляд падает на Тёму: он как раз доел, вытирает губы рукой и оглядывае нас, не догадываясь о том, что надвигается. Как вовремя. Самое время ему пойти досмотреть мультики, пока взрослые будут разбираться.

Я киваю Нине, и она, не задавая вопросов, подхватывает сына, увлекая его из комнаты. Моя рука сама тянется к папке с документами, и я, немедля ни секунды, швыряю её прямо перед Вероникой. Папка падает на стол с глухим стуком, и она вздрагивает. Я замечаю, как её лицо на мгновение теряет уверенность, хотя она тут же старается вернуть себе спокойствие, но теперь уже слишком поздно. Уверен, она не ожидала этого, не думала, что я сам увижу её с другим. Но, моя дорогая… Я увидел.

Она переводит взгляд на папку, и её брови слегка нахмуриваются, губы плотно сжаты. Я могу поклясться, что сейчас она ощущает моё презрение, этот тяжёлый холодный взгляд, в котором я уже не скрываю накопившиеся чувства. Она не прикасается к еде, даже не смотрит на тарелку — и это меня только злит сильнее. Не знаю, почему.

— Что это? — хмурится она, осторожно открывая папку. Её голос дрожит едва слышно, но для меня это звучит как вызов. Внутри всё закипает, я чувствую, как мышцы напрягаются, пытаясь сдержать рвущийся наружу гнев.

— А что там написано? — бросаю я с отвращением, не скрывая презрения. В этот момент все слова и эмоции, которые копились, прорвались наружу. Каждая буква в этом документе — мой ответ ей, удар по её спокойствию, по той холодной уверенности, которую она привыкла демонстрировать. Я вижу, как она мимолётно отводит взгляд, изучает текст, и на её лице появляется растерянность, будто всё, что происходит, — это всего лишь дурной сон, из которого она сейчас проснётся.

— Это… наш контракт. Это… развод? — её голос становится тихим, еле слышным.

— Да, дорогая, — отвечаю с холодной решимостью. — Неужели ты думала, что я буду жить с тобой и дальше, узнай, что ты спишь с этим Алеком?

На её лице мелькает настоящий ужас, глаза широко раскрываются, почти теряя свою обычную уверенность. Я медленно встаю из-за стола, чувствуя, как внутри всё дрожит от напряжения, но внешне остаюсь спокойным. Ужас это или удивление — мне плевать. Её лицо кажется мне почти чужим, и в голове крутится один и тот же вопрос: почему она так поступила со мной? Почему решила разменять то, что у нас было, на чужие прикосновения?

Я смотрю на неё, не отводя взгляда, и, наконец, спрашиваю это вслух, стиснув зубы, чтобы не выдать свою боль.

— Не понимаю, о чём ты, — теряется она, будто не знает, что сказать. — Мне стало плохо, я решила в гостинице закончить все оставшиеся дела. Ни я, ни ты не любим посторонних в доме, вот я и…

Её слова — просто жалкие оправдания, с каждым слогом в ней всё меньше той Вероники, что я когда-то знал. Моё раздражение вырывается наружу смехом, холодным и полным горечи.

— И тебе в гостинице стало лучше? — хохотнул я, и она слегка сжалась, как будто каждый мой ответ — удар, от которого невозможно уклониться.

— Не передёргивай. Я сходила в душ, и мне стало лучше… Я не понимаю, Ром, — она произносит моё имя, словно пытаясь найти хоть какой-то отклик, но её взгляд, опущенный, предательски выдаёт её чувства. Моя шикарная, уверенная женщина, та, что всегда была так неприступна, сейчас выглядит сломленной, уязвимой, словно я её только что ударил. Мимолётное ощущение боли и униженного взгляда слегка царапают сердце, но я снова подавляю этот порыв, потому что нельзя позволить чувствам заглушить здравый смысл. Нельзя забыть, что она сделала. Я не могу простить её измену только потому, что она сейчас выглядит уязвимой.

— Лучше ответь, где был ты прошлой ночью? — добавляет она, пытаясь поймать меня на ответе, вернуть контроль над ситуацией.

Но уже поздно.