3 глава

Вероника

— Где я был? — срывается он, яростно шипя, и его голос, словно яд, впивается в моё сердце. Я пытаюсь понять, что вообще происходит. Разве это не мне полагается сейчас обвинять его? Он обвиняет меня в предательстве, а сам? Разве не он изменил? — Я тебе звонил и писал, говорил, где я и с кем, — продолжает он, почти выплёвывая слова. — Можешь у Раевского или Светланы узнать.

Я смотрю на него, стараясь держаться спокойно, хотя внутри всё кипит. Как раз от неё я и узнала… Всё, что скрывалось за его ночными звонками, всё, что он пытался спрятать за словами и пустыми объяснениями.

— Как раз у неё я и узнала всё, — тихо произношу я, медленно вставая из-за стола, чтобы оказаться с ним лицом к лицу. Холодное спокойствие накрывает меня, словно щит. — Ты тоже попался, раз уж на то пошло. Но мне не нужны твои оправдания. Мне ничего не нужно. Раз ты не веришь мне, какой смысл что-то доказывать?

— Да и не нужно, ради бога! — с издёвкой бросает он, хмыкнув, как будто мои слова лишь подогрели его гнев. — Подпиши, собери вещи и уматывай к своему Алеку.

Его слова пронзают меня, как удар хлыста, выбивая дыхание. Всё это звучит, как бред, жестокий и несправедливый, и я едва сдерживаюсь, чувствуя, как к горлу подкатывает очередной приступ тошноты. Гнев и отчаяние смешиваются в удушливую смесь, и я стучу ладонью по столу, надеясь вернуть себе хоть каплю ясности.

— Господи, что за бред! — не выдерживаю я, голос срывается, почти дрожит. Мне плохо, снова плохо. Этот разговор выворачивает меня наизнанку, оставляя только боль и пустоту.

Он стоит, сверля меня взглядом, полный ярости, и я вижу, как он борется с собой, стараясь удержаться, но, наконец, слова рвутся наружу, обнажая всё, что накопилось.

— Скажи только одно, Вероника… — он не успокаивается, не отводит взгляда. — За что? Что я тебе сделал? Недостаточно трахал? — в его глазах больше нет ни тепла, ни сожаления, только холодный, тяжёлый гнев. Он смотрит на меня, больше не скрывая своей ярости. — Только вспомни, из какого места я тебя достал! И это твоя благодарность?!

Каждое его слово — словно удар, и я чувствую, как всё, что когда-то нас связывало, рушится, оставляя только пустоту и боль.

Он кричит, его голос, полный ярости и боли, заполняет всю комнату, и мне кажется, что стены сдвигаются, сжимая нас в тиски. Я беспомощно открываю рот, пытаясь найти слова, но они застревают в горле, обжигая, как горький дым. Внутри меня всё дрожит, но я должна взять себя в руки. Не могу позволить ему увидеть мою слабость. Он снова швыряет папку на обеденный стол, и документы с глухим стуком падают на скатерть рядом с остывшим ужином.

Роман обходит стол, и его пальцы грубо тычут в бумаги. Лицо его исказилось от гнева, а голос хлещет, как хлыст, обжигая до самого сердца.

— Где твоя благодарность, Ника?!

Я с трудом удерживаю спокойный тон, прижимая ладонь к животу, стараясь сдержать мучительную тошноту, которая поднимается от его обвинений. Мне хочется уйти, убежать подальше от этого, но я не могу. Я не могу позволить ему увидеть, как мне больно.

— Ром… Я не спала с ним, — тихо и отчётливо отвечаю я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожит.

Его лицо исказилось от боли и ярости, словно мои слова только сильнее разжигают в нём гнев. Его взгляд сверлит меня, полный презрения и обиды.

— Ничего не хочу слышать! Я видел собственными глазами, Ника. Я видел, что ты была с ним, видел, как вы вместе зашли в номер и остались там. Я видел, понимаешь? — Его голос срывается, в глазах блеснула ненависть, и каждое слово, как кинжал, пронзает меня.

Я молча смотрю на него, на обозлённого, сломленного мужчину, и в этот момент что-то во мне крепнет. Он считает меня виновной, и я чувствую, что уже не могу молчать. Он бросает в меня обвинения, и я выпускаю то, что было припасено у меня в рукаве.

— А я видела тебя с твоей помощницей, — говорю я, и голос мой звучит спокойно, почти холодно. — И чем тогда ты лучше меня? Я тоже замечала твои задержки на работе, твои странные отговорки. Но никогда бы не подумала, что ты мне изменяешь. А тут это! На воре и шапка горит?

На его лице появляется удивление, затем гнев. Он прищуривается, его глаза горят, и в этот момент он кажется мне чужим, человеком, которого я едва знаю.

— Ты думай, что говоришь! — шипит он, пытаясь сохранить остатки спокойствия. — Я бы никогда…

Его голос срывается, но я вижу, что мои слова попали в цель.

— И я бы, — говорю, пытаясь сдержать дрожь в голосе, но собираю всю волю в кулак, чтобы не показать слабость. Медленно встаю со стула, глядя прямо ему в глаза. — Но ты же всё видел? Ты же уверен в своих обвинениях? Хорошо. Если ты хочешь, я подпишу.

— Видел, — его голос звучит твёрдо и холодно. Он постукивает двумя пальцами по тонкому пластиковому переплёту документов, и его жест словно кричит о его решимости. — Поэтому подписывай. Своим глазам я доверяю больше.

Я киваю, стараясь не выдать бурю, рвущуюся изнутри, и открываю папку. Бумаги на развод лежат передо мной, их строки словно вытягивают из меня воспоминания — о нас, о семье, о годах, прожитых вместе. Медленно ставлю подпись, а затем хлопаю ладонью по странице, оставляя ручку на бумаге. Поднимаю взгляд на растрёпанного мужа, замечая, как устало и мрачно он выглядит. Видимо, весь день не работал, отложил всё, чтобы подготовить эти документы, этот сценический развод, словно он ожидал, что я прочту их и буду вытирать слёзы, молить его о прощении, умолять вернуться к тому, что было.

Но за эти пять лет я уже привыкла быть ЗАмужем, по-настоящему, а не просто носить этот статус. И сейчас мне нужно собрать всю свою силу и гордость, чтобы не потеряться перед ним, человеком, который всегда был моим самым близким, родным. Человеком, которого я любила всем сердцем, ради которого дышала и жила.

— Не жалко? — спрашиваю я тихо, но твёрдо. — Пять лет, нашей семьи. Воспоминаний, которые у нас есть…

Рома хмурится, его лицо становится суровым, и он отвечает, словно моё горе для него ничего не значит.

— Сына… Ради какой-то интрижки ты…

— И ты, — прерываю его твёрдо, не позволяя ему продолжать, чтобы не слушать его обвинений, в которых уже не вижу ни справедливости, ни правды. Мне становится ясно, что все слова сказаны. Ничего не вернуть. Теперь мне нужно забрать сына, собрать вещи и уехать — как можно скорее.

— Главное, сын со мной останется, — говорю, стараясь сохранить спокойствие, и Роман кивает в ответ. Конечно, он понимает, что я никогда не отдам нашего ребёнка, что бы ни случилось. Мой трудоголизм никогда не затмит моей любви к сыну. — Всё остальное не имеет значения, Ром. Думай обо мне, что хочешь. Но я никогда этого тебе не прощу.

На его лице мелькает усмешка, и, приблизившись ко мне вплотную, он отвечает с презрением:

— А я? — его хохот холоден и ядовит. — А я должен простить? Я дал тебе новую жизнь, шанс выйти из клуба нормальной девушкой, женой, а не поношенной подстилкой. А ты мне предъявляешь?

Он грубо хватает меня за подбородок, вынуждая смотреть ему прямо в глаза. Его лицо перекошено от гнева и самодовольства, его взгляд исполнен жестокого торжества. Его слова, острые и колючие, словно ножи, режут на куски моё сердце, выворачивают душу наизнанку, напоминая мне о той боли, которую я пыталась забыть.

— Ты знаешь, почему я работала в «Passion», — отвечаю, чувствуя, как горькие слова застревают в горле. Его обвинения разрывают меня, но я стараюсь не показывать слабость.

— Это тебя не оправдывает, — шипит он, и в его глазах вспыхивает праведный гнев. — В итоге… Как была подстилкой, так и осталась.

Он доволен собой, наслаждается моим унижением, его взгляд горит победой. Моя рука поднимается прежде, чем я успеваю подумать, и с размаху я влепляю ему пощёчину. Его голова дергается в сторону, он выпускает меня, и я отступаю, стараясь сохранять спокойствие, пока он прикладывает руку к щеке, ошеломлённый.

Сейчас. Я должна уйти сейчас.

Но боль разрастается внутри, словно рвёт меня изнутри, и на лестнице меня всё же настигает всхлип. Я быстро стираю слёзы, едва выступившие на щеках. Нет, я не дам ему увидеть мои слёзы. Ничего. Я просто должна уйти — уехать как можно скорее. Оставаться с ним в одной квартире, видеть его лицо с каждым мгновением становится невыносимо сложнее.

***

Едва приоткрывается дверь, я буквально влетаю в квартиру подруги, чуть не сбив её с ног. Таня, хмыкнув, сразу же берётся за мой чемодан, чтобы помочь затянуть его в прихожую. Конечно, я понимаю, что этих вещей мне едва хватит, но всё равно надеюсь, что остальные вещи, хотя бы нижнее бельё, Роман всё-таки отдаст без сопротивления.

— Ты хоть бы позвонила! — шепчет она с притворным укором, пока её дорогой плазменный телевизор мгновенно становится объектом интереса моего сына. Тёма, несмотря на свои три года, с лёгкостью находит свои любимые мультфильмы, и эта ловкость только забавляет меня — он уже и телевизор освоил, как взрослый.

— Я позвонила, — хмыкаю, разглядывая подругу, на которой лёгкий домашний халатик, чуть съехавший на одно плечо.

— Не в домофон, Вероничка, — цокает она языком, поправляя халатик с нарочитым видом. — А если бы у меня в постели лежал сексуальный миллионер? Как бы я тебя тогда выгоняла?

Танюшка, как всегда, остаётся собой — из нас троих она одна ещё не вышла замуж и ни с кем всерьёз не живёт. Катю её мужчины, кажется, в свободное плавание вообще никогда не отпустят, а вот я... Похоже, теперь присоединяюсь к Таниному лагерю — «одиноких и счастливых». Хотя… Счастлива ли я сейчас?

— Что у тебя стряслось? — она смотрит на меня, с легкой иронией.

— Давай не в прихожей, Танюш, — отмахиваюсь, чувствуя, что мне не хочется обсуждать всё это здесь, в холодном свете прихожей.

Подруга, молча кивнув, направляется в зал, чтобы помочь Тёмке снять кофту. Он слегка протестует, вертит головой и дёргает плечиками, но Таня быстро справляется, аккуратно потянув ткань через голову. Тем временем я поворачиваю в ванную, чувствуя, как накатывает очередной приступ тошноты. Едва закрываю за собой дверь, как меня снова выворачивает.

Я держалась изо всех сил этот час перед Ромой, стараясь выглядеть спокойно, не подавать виду, что мне плохо. Скажи я ему, что беременна от него снова… Ничего хорошего из этого не вышло бы. Зная его теперешнее состояние, он бы скорее насмехался или, что хуже, начал бы обвинять меня в том, что я нагуляла ребёнка. Роман всегда был человеком, которому сложно доверять окружающим, особенно тем, кого он считал ненадёжными или опасными. С людьми, которым он не верит, он всегда закрыт и холоден.

Я до сих пор не понимаю, кто и как смог убедить его, что я ему изменяю с бренд-шефом. Но теперь, когда он это решил, переубедить его невозможно. Я знаю Рому достаточно хорошо, чтобы быть уверенной: он не отступит. Для него это уже не просто ссора. Да и для меня тоже. А значит, это конец. Мы действительно разводимся.

Ополоснув лицо прохладной водой, я несколько минут стою, прижимая ладони к умывальнику, и стараюсь прийти в себя. Выхожу из ванной, когда Таня уже сидит за столом в зале, подставив сыну кружку с компотом.

— Он попросил попить, — говорит она, улыбнувшись. Её мягкий голос и лёгкая забота как-то сразу успокаивают. — Сказал, что не голодный.

— Хорошо, — киваю ей, а затем перевожу взгляд на Тёмку. Он сидит на диване, по-детски важно попивая компот из кружки, которую обхватил обеими руками, и смотрит на большой экран плазмы. Его серьёзный, сосредоточенный вид вызывает у меня тёплую улыбку.

— Мы только поужинали, так что ещё час, и будем спать, — говорю тихо, чтобы не мешать сыну наслаждаться мультфильмом. — Я всего на одну ночь, Тань. Потом сниму квартиру и что-то придумаю.

Таня внимательно смотрит на меня, её взгляд проникающий, полный обеспокоенности, но она ничего не говорит. Вместо этого кивает, принимая мои слова. Я ощущаю, как в груди теплится благодарность за то, что она просто рядом, без лишних вопросов и упрёков.

— Ответишь, что случилось? — подруга подходит к барной стойке и берёт свой бокал с вином, делает глоток. — Тебе не предлагаю, тебе до сих пор херово, я вижу.

— Да, — кивнула. — Я беременна, — вздыхаю. — А ещё мы с Ромой, кажется, разводимся.

— Что? — Таня едва не подавилась вином и в шоке приоткрыла рот, только сглотнув. — Это как? Самый идеальный, любящий и прилежный мужчина будет свободен? — иронично выгнула она бровь.

— Примерно. Не утрируй, — я забираюсь на барный стул и опускаюсь лбом на стойку. — Он обвинил меня в том, что я сплю с Алеком. Хотя… Сам же…

— Сам же — что? — быстро цепляется за мою оговорку подруга.

— Изменил. Вообще, я не уверена. Но, Тань, она так его нахваливала! Когда мы ужинали за городом, позавчера. На террасе стояли эти малолетние тёлки и говорили о самце. Миллионер, филантроп, плейбой — из этой серии, в общем, — на это Танюшка хохотнула. — У неё вылетел телефон, я подобрала и увидела что на фотке он… И ночью он с ней в клубе развлекался. И она не стала отпираться… Я не знаю. Не знаю, как на самом деле, но мне страшно от одной мысли, что он может и правда спать с ней. А потом, — я поднимаю на неё взгляд. — Спал со мной. Меня аж выворачивает от того, что он просто выставил меня дурой, когда я ему это сказала… Тань…

— Да, тяжело. Слушай, может, кто-то спецом вас натравил? Рома — мужик при бабках, вспомни, сколько в девочек в «Pasion» за ним увивались. Не менее, чем за Маратом или Кириллом, хоть и они были не частыми гостями у нас.

— А я тоже… ничего ещё, — откинула волосы назад и нахмурилась. — И у меня, в своё время, был поклонником не один Рома. Если он хочет, — я сжала ладони в кулаки, — получит развод. Раз он не хочет ничего выяснять, слушать и хочет избавиться от меня… Он это получит.

Внезапно звонит телефон и я быстро отвечаю, даже не глянув. А зря. И зачем он мне сейчас звонит? Неужели, нельзя дать мне немного времени выдохнуть и подумать, как быть дальше? Или не хочет, чтобы я расслабилась? Так это же только ему на руку…

— Ты уехала… — вздох. — И даже не… — выдох. — Не дослушала. Знай… — вздох. — Я ненавижу тебя за это…

— Иди спать, Ром. Ты пьян.

— Пойду. Конечно, пойду. Это тебе всю ночь… — вздох. — Будет не до сна, теперь тебе… Никто мешать не будет. Завтра, будь добра… — выдох. — Явись в офис. Нужно подписать ещё документы. И решить с сыном…

— Хорошо, — спорить бесполезно. Он пьян и я впервые слышу вот такой голос, такую степень опьянения. Сердце пропускает удар и я сжимаю кулаки, сдерживая самую ясную и, на первый взгляд, трезвую мысль.

Нельзя, Вероника. Тебе нельзя переживать за него и ехать ночью. Нельзя!

Едва сын и Таня засыпают, тишина наполняет квартиру, а я, словно на автомате, беру ключи и спускаюсь к машине. Лёгкий скрип дверей подъезда, гулкое эхо шагов по пустой парковке, и вот я уже сажусь за руль. Холодная кожа руля приятно обжигает ладони, и я даю себе минуту — закрываю глаза, глубоко дышу, пытаясь найти в себе силы остановиться, не делать этого. Но пальцы будто действуют сами по себе, вставляя ключ в зажигание, проворачивая его. Двигатель оживает, ровно гудит, и едва я нажимаю на газ, резкий рывок с места приносит прилив адреналина.

Ночной город пустынен. Только редкие огни фонарей скользят по лобовому стеклу, а в приоткрытые окна врывается прохладный воздух. Его запах бодрит, обостряет чувства. Я добавляю скорость, чувствуя, как ноги нажимают на педали с уверенностью, а на сердце становится чуть легче. Городские улицы несутся навстречу, и я словно теряюсь в этом движении. Стрелка спидометра медленно переваливает за сто километров в час. Слегка замираю, чувствуя знакомую смесь волнения и эйфории, но едва цифра доходит до ста десяти, скидываю скорость.

Это слишком. Всё слишком. Я прекрасно понимаю, что с моим состоянием — ватой и туманом в голове, лёгкой тошнотой — такие гонки недопустимы. Прекращаю эту игру с самой собой и направляюсь туда, где всё ещё находится мой дом.

Едва останавливаюсь на привычном месте, выхожу из машины. Высокая подвеска чуть качается, когда я захлопываю дверь. Поднимаюсь по знакомому подъезду, ключи в руке дрожат, но я уверенно открываю дверь.

Не верится, что я смогу жить где-то ещё. В этой квартире всё кажется таким привычным — изысканный интерьер, запах дорогих материалов, смешанный с моим и Роминым. А еще мы столько лет строили наш дом за городом, вкладывали мечты, силу, энергию. Я пыталась привыкнуть к мысли, что эта квартира останется в прошлом. Но я слишком привыкла…

Эта роскошь, удобное расположение в центре, сама возможность чувствовать себя королевой — всё это было частью меня. А ещё… Муж. Шикарный, заботливый, внимательный. Он обожал меня, сдувал пылинки с моего плеча, создавал этот идеальный образ. А потом… врал. Его ложь теперь обжигает больнее, чем эти воспоминания.

Прижимаюсь лопатками к холодному зеркалу лифта, ощущая, как его ледяная поверхность пробирает до мурашек. Закрываю глаза, пытаясь хоть немного успокоить сердце, которое предательски бьётся в бешеном ритме. Зачем я это делаю? Почему решила вернуться сюда, когда каждое мгновение рядом с ним приносит только боль? Ответа нет. Есть лишь слабая надежда — убедиться, что он один, что это всё ложь, что я смогу разобраться, что произошло на самом деле.

Ключи сжимаются в ладони так сильно, что металлические зубцы врезаются в кожу. Едва лифт замирает, как двери открываются, и я практически вылетаю наружу.

Дверь квартиры не заперта. Взгляд замирает на ней, и сердце вновь предательски стучит. Почему? Это так странно, что в голове начинают роиться тревожные мысли.

Внутри — тишина. Только лёгкие звуки, словно кто-то осторожно шевелится. Я иду по коридору почти бесшумно, каждый шаг отдается гулким эхом в моей груди. Свет из просторной гостиной слегка освещает путь. Достигнув края, замираю, облокотившись на стену.

— Ты даже не представляешь, как сильно я люблю тебя, — слышится приглушённый, полный эмоций голос. Это всхлип.

Мой взгляд цепляется за Рому. Он сидит на полу за диваном. Его голова чуть опущена, взгляд кажется тяжёлым, отрешённым, словно он отключился от мира. Перед ним на коленях сидит Света. Её тонкие пальцы трогательно обнимают его руку, сжимаются с каким-то отчаянным выражением.

Я хочу вмешаться, но ноги словно приросли к полу. Застываю, стараясь осознать, что вижу, и делаю шаг назад, вглубь коридора.

— А ты убиваешься из-за этой шалавы… Она не стоит и пальца твоего, Рома, — её голос становится мягким, но от этих слов внутри всё будто разрывается. — И что ты нашёл в ней? Почему ты раньше не замечал меня? Я только с тобой, только рядом…

Нет. Не могу.

Рома поднимает на неё взгляд. Он слишком долгий, наполненный чем-то, что я не хочу видеть. Сердце начинает биться глухо, а живот скручивает волной боли.

Я сглатываю, дыхание сбивается. Едва он поднимает руку и кончиками пальцев касается её щеки, всё рушится.

Всё. Баста.

Мне больше нечего здесь делать.

Я стараюсь двигаться бесшумно, будто боюсь, что шаги выдадут моё присутствие. Коридор кажется бесконечным, а воздух плотным, едва проходимым. Сердце стучит глухо, словно хочет вырваться наружу, пока я не достигнув двери, осторожно закрываю её за собой.

Лифт встречает меня холодным светом, и я спешно нажимаю на кнопку, чувствуя, как ноги едва держат. Только бы не шуметь. Только бы уйти. Внутри тишина становится давящей, а собственное отражение в зеркале кажется чужим.

Спустившись, я вылетаю из подъезда. Тени от уличных фонарей бегут за мной, как преследователи, как нечто, что вот-вот настигнет. У машины я дрожу всем телом, ключи звенят в ладони, пока пытаюсь открыть дверь.

Сев в салон, откидываюсь на спинку сиденья. Грудь тяжело вздымается, а глаза мгновенно наполняются слезами. Я не выдерживаю. Горячие щёки обжигают кожу, а губы сжимаются, чтобы сдержать крик, который разрывается внутри.

Телефон внезапно оживает громким рингтоном. В ночной тишине это звучит как взрыв. Вздрогнув, я смотрю на экран. Середина ночи, но имя на дисплее заставляет сжаться сердце ещё сильнее.

— Да, Насть. Привет, — голос дрожит, но я стараюсь говорить ровно.

— Что у вас происходит? Где ты? Приехать? — Сестра Ромы быстро выпаливает вопросы, голос строгий, но тревожный.

Я поджимаю губы, пытаясь удержать всхлипы.

— Нет.

— Это ответ на все вопросы? Ника, он позвонил мне пьянющий и наговорил кучу лишнего. Я хочу услышать тебя, — её голос становится настойчивее, как будто она пытается достучаться до меня через трубку.

— А я не хочу никого слышать… Прости…

— Ты в порядке? — Её голос меняется, становится тише, теплее, почти умоляющим.

— Нет, — я качаю головой, зажимая рот ладонью, чтобы не выдать себя. — Прости… Потом. Потом.

Сбрасываю звонок, и в тишине ночи меня накрывает новая волна истерики. Я сжимаю голову руками, кричу в закрытом салоне машины, обнимаю себя за плечи и качаюсь вперёд-назад, словно пытаюсь утешить сама себя.

Перед глазами всплывают картины, от которых становится только хуже.

Он сейчас не трахает её в нашей постели.

Он не говорит, что, наконец, избавился от меня.

Не говорит, что любит только её.

Нет.

Не говорит.

Пожалуйста…

Слёзы обжигают лицо, а боль, скручивающая внутри, кажется невыносимой.