7 глава

Праздник проходит, в целом, неплохо. Гости смеются, наслаждаются блюдами, похвально кивают ведущему, который, кажется, выкладывается на все двести процентов. Зал наполняет тихая, ненавязчивая музыка, вперемешку с ароматами кулинарных шедевров из нового меню. На кухне полный аншлаг — шеф-повар и бренд-шеф работают без остановки. Я лишь изредка ловлю обрывки их напряжённых переговоров, но даже на мгновение помахать им рукой не успеваю — у них сплошная запара.

Я же в центре внимания. Яркий свет софитов, взгляды, улыбки, бесконечные поздравления и рукопожатия... Всё это вызывает внутри меня смешанные чувства. На лице улыбка, но внутри хочется одёрнуть платье, спрятаться за часы на запястье, притворившись занятой, или просто найти повод уйти.

Я ощущаю каждую мелочь: неровный подол платья, пересохшие губы, пальцы, которые так и тянутся к бокалу с шампанским только ради того, чтобы занять их хоть чем-то. Иногда ловлю себя на желании сбежать. Укрыться где-нибудь в тишине, где слышно только дыхание спящих детей, где можно просто быть собой. Без шума, без света, без необходимости улыбаться.

Я привыкла к другой жизни. Даже не так. Я хочу привыкнуть к другой жизни. К уютной возне с малышкой, к забавным играм с сыном. Привыкла быть частью их маленького мира. Я больше не танцовщица из «Passion» — та, которая чувствовала себя уверенно на сцене и ловила восхищённые взгляды зрителей. Сейчас я другая.

Катюша выглядит такой нежной и хрупкой, что её мужчины едва ли отпускают от себя дальше, чем на шаг. Танюшка же вечно в движении, страхует меня, общается с гостями, и ловко находит общий язык с любым гостем. Она за весь вечер еще и не присела.

Так и не скажешь, что мы в прошлом танцевали стрип-пластику.

***

Внезапно в ресторане появляется он. Шикарный, статный, высокий — от одного вида у большинства девушек вокруг замирает дыхание. Его безупречный костюм подчёркивает идеальную осанку, уверенные шаги создают вокруг него ауру власти и контроля. Кажется, воздух в помещении становится плотнее, и даже музыка как будто приглушается.

Я вижу, как несколько официанток замирают, раскрыв рты, не в силах отвести взгляда. Кто-то неловко роняет поднос, но он этого, конечно, даже не замечает. Он идёт прямо ко мне, будто весь остальной мир не существует.

Его обаяние и харизма неизменно покоряют всех вокруг. Все, кроме меня. Я знаю его слишком хорошо, чтобы поддаваться этой маске. Он шагает уверенно, будто прекрасно знает, что его эффектный вход производит фурор.

Он пахнет дорого. Тот самый парфюм, который заполняет пространство, едва он подходит ближе. Этот аромат словно проникает в кожу, едва он подходит ближе.

Он протягивает мне шикарный букет розовых роз, идеально упакованных в шуршащую бумагу. Лепестки выглядят такими идеальными, словно их только что сорвали. Затем он вручает мне подарочную коробку с лаконичным логотипом известного ювелирного бренда.

Его следующий шаг я предвидела, но это не мешает ситуации вызывать легкое раздражение. На виду у всех он склоняется и целует меня в щёку — с подчеркнутой медлительностью, словно это его личная привилегия. Всё это выглядит демонстративно, как будто он делает одолжение не только мне, но и всей публике.

— Вероника, — уверенно говорит своим низким голосом. — Ты сегодня потрясающе выглядишь.

Артур Беляев. Знаменитый бизнесмен, человек, о котором говорят шёпотом, не рискуя рассуждать вслух. И даже сейчас он умудряется держаться так, будто всё в этом зале принадлежит ему, включая моё внимание.

— Боже, Ника, ты не могла выбрать ещё короче платье? — он улыбнулся, сверкнув своими карими глазами. — Я бессовестно тебя украду на глазах у всех. И мне ничего за это не будет.

— А укради! — хмыкнула. — Александр, я отойду, повзаимодействуйте пока с гостями, пожалуйста, — улыбнулась ведущему и тот с готовностью перевёл тему и стал проводить далее праздник. По факту, ему и не нужно было это напоминать, но мне нужно было предупредить. А мы уходим в пустой зал, где пока что занято только моими букетами.

— Что ты тут делаешь? Сказал, что тебя не будет в стране, — я улыбаюсь, осторожно опуская цветы в вазу с водой. Капли падают на пол, оставляя крошечные темные пятна на паркете.

— Не мог пропустить твое открытие, — мужчина засунул руки в карманы своих серых брюк и внимательно осмотрел меня, чуть склонив голову. Его губы тронула едва заметная улыбка. — Ты выглядишь, и правда, сногсшибательно!

— Как тебе? — я провожу взглядом по залу: высокие стены, украшенные моими работами, мягкий свет, отражающийся от стеклянных бокалов и полированных поверхностей.

— Круто. Ты проделала огромную работу, Ник. Молодец, — он кивнул, а в его взгляде мелькнуло что-то, чего я не успела уловить.

Я вижу, как он собирается что-то добавить, но нас прерывает Таня. Она уверенно пробирается к нам, её тонкие каблуки гулко стучат по полу.

— Ник, тебя там ждут, — говорит она, скользнув взглядом по мужчине, и легонько тянет меня за локоть. Мы покидаем зал и идём в основной, где царит оживлённая атмосфера: смех, негромкая музыка, звон бокалов. Едва я успеваю улыбнуться новым гостям, Таня тут же склоняется ко мне и шепчет:

— Что тут делает Айс? Ты что, с ним мутишь? Ты же знаешь…?

— Танюшкин, — я обнимаю её за плечи, чтобы успокоить. — Даже если бы я сошла с ума, ни в жизнь бы не стала с ним ложиться в постель, — шепчу в ответ, краем глаза наблюдая, как Беляев садится за один из столиков. Его ухмылка говорит о том, что официантка уже попалась в сети его обаяния. — Он бабник и третий раз разведен. Ещё хуже моего бывшего.

Вру и не краснею, ведь именно с ним я и согрешила примерно месяца два назад.

— Хуже? Точно? — Таня громко хохочет, привлекая несколько любопытных взглядов.

— Закрыли тему, — решительно киваю, и мы улыбаемся друг другу.

— Закрыли, — подруга сразу понимает и немного отступает, чтобы дать мне передышку. — Но чтоб ты знала, Рома почти что побледнел. Не знаю, узнал ли он постоянника «Passion», но заревновал точно.

— Хорош, — дернула носиком, словно прогоняя неприятный запах, и закатила глаза. — Он может жить с этой курицей, а я не могу иметь поклонника?

— Вот именно, — Таня качает головой, её взгляд становится серьёзным. — Не знаю, как ты держишься, Ник.

— Если честно, очень слабо, — признаюсь, опуская глаза на пол, где мои туфли слегка отражаются в идеально отполированной поверхности. — Он тут. Тань. Тут, понимаешь? Он мог просто передать курьером поздравления, заехать на час и уехать, не беся меня своей Светой и их малышкой.

Я чувствую, как по телу растекается тяжесть, словно все эмоции, которые я пыталась подавить, вдруг решили вырваться наружу.

— Моя девочка, — Таня берёт меня за плечи, притягивая к себе в обнимку, и нежно целует в щёку. Её тёплый запах лавандовых духов чуть успокаивает. — Давай мы всем скажем, что у тебя разболелась голова? Поезжай домой. Родные стены и малыши отвлекут.

От её слов мои глаза мгновенно наполняются слезами, которые я с трудом удерживаю. Прижавшись к ней, обнимаю в ответ, чуть покачивая головой.

— Чтобы он думал, что может задеть меня? Нет, Танюш. Я не могу этого себе позволить.

— Ой! — Таня отстраняется, её лицо выражает смесь раздражения и жалости. Она укоризненно качает головой, сложив руки на груди. — Словно два подростка! Мелкие и неопытные. Словно пытаетесь укусить друг друга как можно сильнее. Этот цирк с Айсом! Вот нахера ты это устроила!

Её тонкие брови поднимаются так высоко, что кажется, она сейчас прочтёт мне целую лекцию. За окном в свете фонарей сверкают мельчайшие капли дождя, и я машинально смотрю туда, пытаясь отвлечься от горького кома внутри.

— Ты права, — не отпираюсь, поджимая губы. Внутри на мгновение всё сжимается, но я быстро беру себя в руки. — Затем же, зачем и он привёл эту курицу.

Таня хохотнула, откидывая волосы назад, и, как всегда, легко и беззаботно, побежала дальше работать. Её лёгкие шаги эхом раздаются по залу, а руки мелькают, когда она ловко раздаёт указания персоналу. У неё сегодня задач больше, чем у всех остальных. Её энергия словно разливается вокруг, заставляя остальных двигаться быстрее.

Я смотрю ей вслед, на мгновение позавидовав её лёгкости, а потом натягиваю улыбку. Пусть она и натянутая, но выглядит вполне естественно. Сделав глубокий вдох, иду дальше, чтобы снова побыть счастливой владелицей крутой сети ресторанов, которая не должна показывать, как глубоко её задел сегодняшний вечер.

За окнами уже стемнело, и редкие капли дождя стекают по стеклу. Но в этот момент я заставляю себя улыбнуться шире и переключиться на гостей, чувствуя, как внутри рождается некая холодная решимость.

Или это можно смело назвать вдохновением…

***

— Знаешь, будь моя воля, я бы вообще всё не так сделала. И мясо во всех основных блюдах сырое. И соус клюквенный — кислый, — я замираю в кабинке туалета, прислушиваясь к её словам. В туалете всего два кабинета, но они универсальные, для женщин и мужчин, что, с одной стороны, очень удобно с точки зрения экономии места. Да и вообще, на мой взгляд, это стильное решение: компактно, сдержанно и современно.

Я тихо выдыхаю и слегка закрываю глаза, пытаясь избавиться от нарастающего раздражения.

— Вот не дал он мне её поставить на место. Она должна была понять, что Ромочка вложил в эти её рестораны немерено бабла. И этот рестик он построил, — голос с той стороны звучит пронзительно, явно разъярённый. Замечания по типу полусырого мяса или кислого соуса я просто пропускаю. Клюква — это разве о сладости? Прожарку медиум она как бы сама заказывала.

Я прислоняюсь к холодной плитке и смотрю в зеркало, где отражаются мои собственные глаза, усталые и сонные. Как она хотела быть управляющей, если не понимает элементарного? Не понимаю.

Как и того, почему меня просто не оставляют в покое. Почему бы просто не забыть обо мне? Да, насовсем не получится, ведь он всё ещё участвует в жизни сына. Но… я? Почему нельзя просто забыть, как меня зовут? Я сглатываю с трудом противный ком, что застревает где-то в горле, не давая дышать.

Тихий шум за дверью становится всё громче, и я вздрагиваю, заставляя себя снова выровнять дыхание.

— А, но и это не главное, Натусик! Мы же пришли раньше, — продолжает она. Видимо, этот разговор не ждет. И срочно нужно перемывать мне кости. В моём же туалете. — И вот ни его сестра, ни их семья, почти даже не взглянули на моего Ангела. И что ты думаешь? Как только нарисовалась Вероника, они все тут же забрали её отпрысков. Мужики его сестры чуть ли не в очереди стояли, чтобы её поздравить, шваль такую! Она уже как год не его жена, а эту мелкую и вовсе тест ДНК признал не его дочкой. А они возятся с ними, как с писанной торбой. Жалеют, суку.

Ну, хватит. Обо мне можно говорить всё, что угодно. Хоть с ног до головы песочить, обсуждать, придумывать нелепые сплетни. Но о моих детях — нет. Такого я не позволю.

Выхожу из кабинки, деловито шагаю к раковине. На каждом шаге каблуки звучат уверенно, отмеряя секундное молчание в комнате. Включаю воду, наблюдая, как струи скользят по моим пальцам, и спокойно поднимаю взгляд в зеркало. Светочка стоит за моей спиной, охреневшая и явно не готовая к такой встрече. Её глаза расширены, но она пытается сохранить видимость уверенности.

Я смотрю ей прямо в глаза, позволяя лёгкой усмешке коснуться губ.

— А так будет всегда. Привыкай, — говорю негромко, но чётко, словно ставлю точку в затянувшемся разговоре. — Настя с её мужьями будут на моей стороне. Катюша — и вовсе моя лучшая подруга. Зря ты о семье мужа так отзывалась.

Моя усмешка становится шире, а голос — чуть более саркастичным.

— Ну, а… слушай. Когда ты придумывала, как прыгнуть к нему в койку, ты не думала, что у нас уже есть наш сын? — я делаю паузу, встречая её взгляд через зеркало. — Для мужчин сын — это особенное, важное и нужное. Конечно, ты надеялась переплюнуть, а сейчас, вероятно, хочешь ещё раз попытать удачу. Но Артём был первым сыном. И таким и останется.

Я резко поворачиваюсь, и наши взгляды сталкиваются в воздухе, как две раскалённые молнии.

— Собственно, почему Артём? Потому что я, Свет. Я была первой, дорогая.

Её лицо краснеет, а на губах появляется ядовитая улыбка.

— Сама виновата, что не смогла удержать Ромочку, — шипит она, отвернувшись к телефону, чтобы отбить вызов от своей подруги. — Сейчас вон тоже по разным койкам прыгаешь.

Я едва не смеюсь вслух от её жалких попыток.

— Какое примитивное мышление, — усмехаюсь, перекладывая сумочку с одной руки в другую. — Если мне мужчина подарил цветы, то всё, сразу он мой "ёбырь"? Да хорошо. — Пожимаю плечами с видом полнейшего безразличия. — Будь я хоть какой швалью, дорогая, но моего ребёнка он хотя бы любит.

Светка молчит, стиснув зубы, а я резко разворачиваюсь и вылетаю из туалета.

Слёзы уже подступают к глазам. Я ненавижу это. Ненавижу, что не могу быть сильной долго. Ненавижу, когда трогают меня или моих детей. Это словно режет по самому больному.

Я просто не могу ничего изменить. Не могу ничего сделать с решениями и ошибками Ромы. Ничего не могу. И эта беспомощность накрывает волной, которую ни одна маска уверенности больше не выдержит.

Сталкиваюсь с кем-то уже на третьем шагу. Резкое движение, и я почти теряю равновесие, но сильные руки мягко ловят меня. Поднимаю глаза и вижу, как мужчина мгновенно улыбается, его голубые глаза светятся тёплым сочувствием.

— Та-ак, дорогая… И чего мы плачем? — интересуется он, чуть склонив голову набок.

Я не успеваю ответить, как из туалета выходит Света. Она мельком оглядывает нас и, с высоко поднятой головой, идёт дальше, словно ничего плохого и не говорила секунду назад.

— Ясно, — Матвей, муж сестры Ромы, мгновенно понимает всё без слов. Его лицо становится серьёзным, но он ничего не говорит. Вместо этого решительно берёт меня под локоть и ведёт в мой кабинет.

Тут хорошо, чисто и тихо. После подготовки к открытию всё было разбросано, но, видимо, кто-то успел прибраться. Сейчас тут царит прохладная тишина, которая немного успокаивает. Хорошо, что я закрыла кабинет. Или это Таня закрыла? Что бы я вообще без неё делала?

Я оборачиваюсь и киваю Матвею, стараясь придать голосу спокойствие:

— Идите отдыхайте… я скоро приду. Приведу себя в порядок.

Матвей бросает на меня взгляд, полный понимания, но не двигается с места.

— Я могу с тобой побыть. Ничего не пропущу, — говорит он просто, прислоняясь плечом к стене.

Я усмехаюсь, но в улыбке больше усталости, чем веселья. Сажусь на диван, тяжело откидываясь на мягкую спинку.

— Я и так получаю вечно за то, что меня ваша семья любит больше, чем её, — говорю с легким сарказмом, смотря в потолок.

Мужчина неспешно берёт стул, поворачивает его к дивану и садится, сложив руки на коленях.

— А что она хотела? Чтобы мы полюбили его любовниц? Всех любить? Нет. — Его голос звучит уверенно, даже немного резко. — Понимаешь, твоя малышка, якобы не его, похожа на него гораздо больше, чем её.

Я поворачиваю голову и встречаю его взгляд. Матвей продолжает спокойно:

— Выводы очевидны. Ты очень злишься на Рому, и тебя тут можно только поддержать. А он… на все разговоры с нами или с Кириллом, он просто не ведётся. Тут он упрямостью весь в Настю.

Его слова задевают за живое, но от них становится чуть легче. Хотя бы кто-то понимает.

— Даже не это так меня цепляет, понимаете? — я вздыхаю, чувствуя, как слова будто бы выходят сами, сквозь плотную завесу усталости. — Он даже мысли не допускает, что она могла тоже нагулять малышку и всё вот так устроить? Нас обоих жестко обманули, и нужно было решить всё тогда. Сейчас уже поздно. Сейчас я сама живу и сама справляюсь. Я знаю, что делать, и мне не нужно ничего доказывать, чтобы заслужить чью-то любовь…

Мои руки дрожат, когда я сжимаю подлокотник дивана, но взгляд остаётся твёрдым, устремлённым на бывшего свёкра.

Матвей внимательно слушает, не перебивая, но потом медленно наклоняется вперёд, налив себе немного виски из графина на столе. Он пригубил и уселся свободнее, словно устраиваясь поудобнее прежде, чем дать очередные советы. Но к этим советам я всё же прислушиваюсь, потому что они очень хорошо ко мне относятся и потому что искренне желают мне счастья. Я верю в это.

— Но ведь тогда бы вы ничего не решили, даже если бы ещё раз поговорили. Вы оба обижены друг на друга и не понимаете даже, почему. Понимаешь… — он делает паузу, чтобы слова легли мягче, — в отношениях главное — доверие. Ты не проживёшь с человеком счастливую жизнь, вечно подозревая его. Если один из партнёров хочет скрыть свои похождения — он скроет. И ты никогда об этом не узнаешь.

Его взгляд становится серьёзным, почти отеческим.

— Рома же даже ничего не пытался скрыть. Словно сам не понял, как угодил в её сети.

Я хмыкаю, качая головой.

— Вы сейчас стараетесь его оправдать?

— Нет, — Матвей чуть пожимает плечами. — Просто говорю свои личные наблюдения. Он тогда был не в себе. Говорил по телефону какой-то бред. А сейчас, пока растёт Ева, он не может найти себе места. Понимаешь, в нашей семье не верят твоему ДНК. И Рома сомневается. Но эта чёртова гордыня… Его личные заскоки… Они мешают думать здраво и оценивать ситуацию трезво.

Слушать это больно. В груди что-то колет, как иголкой, но я быстро отворачиваюсь.

— Я больше не хочу… этой боли. Пусть живёт как хочет.

Матвей мягко улыбается, но его взгляд остаётся твёрдым.

— А твоя дочь, когда вырастет, скажет “спасибо”? Нет. Будь умнее, девочка.

Мои пальцы сжимаются в кулак, но я говорю ровным голосом:

— Я не отступлю. Не могу позволить ему быть отцом и для Евы. Не заслужил.

Отворачиваюсь, пряча боль за маской равнодушия.

Матвей медленно встаёт, потягиваясь. Его движение расслабленное, но в глазах — понимание и забота.

— Дети-дети, — говорит он с лёгкой усмешкой. — Я позову Танюшу или Катюшу.

Я быстро качаю головой, поднимаясь с дивана.

— Не нужно, я иду за вами. Пойдём.

Сглаживаю складки на платье и прячу дрожь, снова натягивая привычную улыбку. Ведь впереди вечер, где нельзя показывать, что мне тяжело.

Праздник постепенно заканчивается только к десяти вечера. Шум голосов стихает, смех становится тише, словно плавно растворяется в воздухе. Ещё в восемь я отпускаю малышей с Ритой домой, чтобы не нарушать их режим.

После восьми нахожу минуту, чтобы выскользнуть на кухню. Здесь царит свой уютный хаос — шефы заканчивают последние приготовления, передают блюда официантам. Я улыбаюсь им, прихватываю маленькую тарелку с закуской и на мгновение ощущаю себя не хозяйкой этого вечера, а гостьей.

К одиннадцати провожаем последних гостей. Айс уезжает за Настей, Матвеем и Димой, а Катюша, Марат и Кир подбирают Таню, чтобы подкинуть её к дому. Улыбаюсь вслед их уезжающим машинам, чувствуя одновременно усталость и удовлетворение.

Когда все разъезжаются, я остаюсь с командой в ресторане. Вместе убираем — стеклянная посуда звенит, когда мы аккуратно укладываем её на кухонные стойки. Полы, бар, залы — всё снова приходит в порядок. Ближе к полуночи ресторан уже сияет чистотой и новизной, словно сегодняшнего праздника и не было.

Гасим свет, оставляя мягкую подсветку на баре. Она придаёт помещению уютный полумрак, а блеск стеклянных бокалов играет в отражениях. Я разрешаю команде забрать оставшиеся и лишние закуски тортиков и выпить по бокалу шампанского. Они, как никто другой, заслужили эту маленькую награду. Их улыбки говорят больше слов — сегодня всё прошло идеально.

— Что с розами делать, Вероника Викторовна? — администратор Валечка спрашивает, подойдя ко мне. Её щёки чуть покраснели от шампанского, но голос звучит профессионально. — Их там штук пятьсот.

Я оглядываю горы цветов, которые словно заполонили пространство, источая нежный аромат.

— Можете разобрать часть и расставить на столы. Остальное заберите домой. Это же такая красота! Завтра я заберу несколько букетов к себе.

— Конечно. Думаю, на столах они будут хорошо смотреться, — кивает Валечка, сдержанно улыбаясь. — Утром доставим столы по центру. С восьми будем пробовать первые завтраки продавать. У меня уже десять столов забронировано.

Её энергия заряжает, и я снова чувствую себя уверенно.

— На завтраки? — улыбнулась, чуть приподнимая бровь.

— Да, — гордо подтвердила Валечка.

— Супер! — кивнула я, ощущая, как волнение плавно переходит в радость. — Это супер!

Я отпускаю всех по домам. Шефы уехали ещё раньше с остальными гостями, оставив за собой приятное чувство завершённости. Ресторан медленно погружается в тишину, освещённый только мягким светом подсветки на баре.

Через полчаса я остаюсь одна. В огромном, просторном помещении, которое ещё недавно наполняли смех, тосты и звучащая музыка, теперь слышно только едва заметное шуршание моих шагов и страниц ежедневника. Я устраиваюсь за одним из столиков с бокалом вина.

Сегодняшний день стал самым мощным открытием, которое я когда-либо проводила. Кассы радуют, а социальные сети кипят от обсуждений. Люди делятся фотографиями, пишут отзывы. Это лучшая реклама, какую только можно придумать. Живая, искренняя.

Несмотря на неприятные моменты, сейчас я думаю, что всё прошло великолепно. В памяти всплывают сцены вечера, как в ярком калейдоскопе. Как красиво было!

Но взгляд задерживается на одном-единственном букете. Его букете. Бордовые розы. Глубокого, благородного цвета, которые он дарил всегда, без исключений. Я прохожу, беру их в руки, чувствуя под пальцами прохладу бархатистых лепестков.

В кабинете нахожу вазу, аккуратно убираю упаковку и ставлю розы в воду. Они идеально дополняют интерьер, словно наполняя комнату особенным значением.

Он никогда не изменял себе.

Сейчас тоже подарил именно их. Не знаю, помнит, или просто привык. Но мне приятно.

Вернувшись в зал, я снова выпиваю вина. Не хочется домой. Почему-то. Я хочу немного побыть тут и послушать тишину, где ещё недавно ничего не было слышно из-за громкой музыки. Тут хорошо.

Спокойно.

Я быстро отошла от Светиных слов. Они, по факту, ничего не значат и я могу вообще воспринимать их как белый шум. Ничего не изменится.

А ещё очень интересно сказал Матвей. Их ребёнок не похож на Рому. И тут странно, потому что хотя бы что-то общее должно быть. А этого нет. И никто схожести не видит. Пока как моя дочь копия Ромы.

Тогда как? Мы обе подделали тесты? Я, чтобы у него не было претензий, она, чтобы заполучить его. Кажется, мы обе спекулируем невинными детьми, преследуя свои личные, довольно жесткое и эгоистичные, мотивы. Я не хочу, чтобы он был отцом и для дочери. Я никому не изменяла и ни с кем, кроме него, не спала. Но отец — это не тот, кто в момент зачатия кончил. А тот, кто понимает и принимает всю тяжесть своего звания «отца». Если я ошибаюсь, окей. Приму все свои ошибки и сделаю выводы. Исправлю.

Но это будут мои ошибки.

Неожиданно входная дверь открывается и я поворачиваюсь на звук. Странно, что в час ночи вообще кто-то тут бродит.

Пока мужчина шагает по темному залу, я не вижу его лица и даже нащупываю за баром кнопку охраны. Но после он выходит на свет и садится напротив меня, за бар. Перехватывает мою ладонь и целует, не сводя с меня глаз.

— Я знал, что найду тебя здесь. Ровно после каждого открытия ты сидишь до середины ночи в новом ресторане и рассматриваешь свой труд, — говорит он хриплым голосом. Я встречаюсь с любимым взглядом и нервно сглатываю.

— Я уже собиралась ехать. Что ты тут делаешь?

— Ты будешь собираться ещё пол ночи. Оценивая дизайн интерьера, думая, как завтра пройдет первый день. А после поедешь домой…

— Зачем ты это говоришь? — я сглотнула. Дёргаю руку на себя, и он выпускает ее из своих ладоней. — Зачем ты приехал?

Рома достает себе бокал и наливает вина. Делает небольшой глоток и пожимает плечами.

— Решил не нарушать традицию. Обычно… мы сидели пол ночи в пустом ресторане вместе и пили одну бутылку этого вина на двоих. Сейчас… Все иначе. Но меня тянуло сюда обратно, едва я вышел из ресторана.

— Мне не интересно. Можешь не рассказывать, — я натягиваю на плечи плед и вздыхаю.

— Окей. Молчу. Скажу только, что хотел сказать весь этот вечер. Ты отлично постаралась, Ника.