Глава 21

Я быстро пошла на кухню, чеканя шаг.

Дети вместе с Женей сидели за столом, раскладывая по тарелкам пиццу и увлеченно, беззаботно болтая.

Володя сидел вместе с ними, улыбался и помогал Машеньке распечатать палочки для суши.

Ну просто идиллия!

Присутствие Жени предостерегло меня от закатывания скандала. Даже странно было, что Антон, который буквально сегодня утром жаловался нам с бабулей на отца-тирана, так спокойно сейчас сидел и беззаботно жевал Пеперони.

— Садись, чего в дверях стоишь? — Володя пододвинул мне стул.

Да какая еда? У меня, казалось, сейчас любой кусок в горле застрянет.

— Мама, будешь огурчик? — Маша, как всегда, баловалась с едой, проткнув дольку огурца с пиццы на палочку для суши и протягивая мне.

Я вздохнула, и материнский инстинкт взял свое.

— Малыш, с едой баловаться нельзя, и палка эта острая, давай ее уберем. Бери ручками пиццу и кушай, пока она теплая и вкусная.

Малышка любила все эти фастфудные «деликатесы», потому что в нашем доме они были крайне редки. Не то, чтобы мы убивались по сельдерею и были ярыми ЗОЖниками, но и жирную, калорийную пищу старались не злоупотреблять.

Антон с Женей рассказывали про учебу и обсуждали какого-то преподавателя, который никому не хотел засчитывать практическую работу.

Я же никак не могла вслушаться и вникнуть в смысл их разговора.

В голове кружили безрадостные мысли. То и дело я бросала взгляд на Володю украдкой, и мусолила мысль «было или нет», «врет или нет». Как вот проверить?

Мужа я любила. Мы были друзьями, были близки долгих двадцать лет. Лишь последние годы, когда родилась Машенька, а потом и я увлеклась ведением своего блога, стали реже проводить время вместе.

Мой муж никогда не был романтиком. Цветы без повода или приглашение на свидание — это не про него, но он всегда был человеком дела. Разные были времена в жизни, но ни я, ни дети никогда ни в чем не нуждались. Также он поддерживал и свою маму, которая уже тоже была пенсионеркой, но жила в другом городе. Правда, с внуками общаться она особым желанием не горела.

Наша жизнь всегда была мирной и плавной. Конечно, мы не святые, бывало, что ссорились, повышая голос и высказывая друг другу какие-либо обиды и недопонимания. Но чаще всего ссора заканчивалась быстро тем, что мы расходились по разным комнатам и каждый занимался своими делами. А спустя время проблема уже теряла свою остроту и скандалить не находилось повода. Так и сходило на нет.

В эти же дни, когда Володя приезжал в деревню, кричал, угрожал, я испугалась. Я не знала своего мужа таким. Весь этот негатив и ярость, которую он еле сдерживал. Что это? Страх, отчаяние и непонимание, которые рвались наружу таким вот проявлением. Или же это злость и досада, что копились в человеке годами. А я жила и не замечала, что мой муж настолько изменился.

Наши семейные посиделки со стороны можно было назвать образцово-показательными. Вот только не улыбаться, не есть, не строить из себя рачительную хозяйку не хотелось и не моглось.

Покормив Машу, я увела ее в ванную мыть руки. Приведя ребенка в порядок, отпустила ее бежать обратно по своим важным детским делам. Сама же облокотилась руками о раковину, смотря на себя в зеркало.

Лицо за эти дни осунулось, глаза покраснели от недосыпа и как-то по нездоровому блестели. Кожа казалась бледной. И почему-то я была уверена, что меня сейчас никакая косметика не спасет. Встреть кто меня сейчас, не переминули бы спросить о моем здоровье.

Словно я не из деревни вернулась, а с принудительных работ.

Включив холодную воду, я умылась и тщательно растерла лицо.

Я не знала, что мне делать и как со всем этим разбираться, но сбежать от проблем, увы, больше не выйдет. Они не просто уже дышат мне в спину, а буквально «схватили и трясут за грудки».

Дверь ванной открылась, и с порога на меня посмотрел Володя.

— Ты нормально?

Наши взгляды встретились в зеркале, его был участливый, озабоченный. Мой же, казалось, сквозил арктическим холодом.

— Твоими усердиями.

— Ой, Ален, ну что начинаешь? — муж даже как-то устало покачал головой, вошел и закрыл за собой дверь.

— Иди сюда, давай мириться. Хватит уже.

Муж подошел и сграбастал мое безвольное тело в свои медвежьи объятия. Я же так и продолжала стоять столбом.

— Аленк, — он уткнулся мне в шею, — Ну ты же должна понимать, я не железный. Сынок наш так огорошил, я просто не был готов к подобному. Да и девка эта. Ну, то есть Женя. Не выглядит она как заботливая мать семейства.

Володя говорил и говорил, как он сожалеет и раскаивается, что все так в кучу одно на другое наложилось. Просил прощения и клятвенно заверял, что меня он вовсе ни в чем не винит, что это он виноват, что показал свою слабость, что сорвался, вместо того, чтобы поддержать.

Клялся и божился, что никогда больше себя не позволит подобного.

Сжимал меня в своих горячих объятиях, гладил шею. Его слова становились все тише, а шепот все жарче. И Вот уже его руки опустились мне на ягодицы и крепко их сжали, вжимая мое тело в свой крепкий стояк.

— Я так соскучился, Ален, — муж начал целовать мою шею, пробуждая во мне нотки желания.

Я любила мужа. У нас был отличный секс, и я никогда не знала проблем с его качеством и регулярностью. Тело реагировало на знакомые и любимые ласки.

Но в голове творилась вакханалия. Не могла я так просто сделать вид, что ничего не произошло.

Да, можно было сделать скидку на его поведение. Вспылил, наговорил гадостей. Неприятно, но со временем затрется, забудется. Ситуация действительно из ряда вон выходящая.

Но как быть с доверием? Отношения — это ведь когда ты чувствуешь своего партнера как частичку себя, безоговорочно доверяешь ему, как себе. А иногда и полагаешься на него, зная, что без него просто не справишься.

Я не понимала, как дальше мне жить с недоверием, что ядовитой змеей поселилось на сердце.

Вот и сейчас вместо того, чтобы целоваться с собственным мужем, его прикосновения были мне неприятны, сковывали и смущали.

— Там же дети, — попыталась я выпутаться из его объятий, — Пусти.

— Ну, ты чего? Ален, так и будешь дуться?

— Я не дуюсь.

— Дуешься.

— Пусти, Маша зайдет.

Муж раздосадованно выпустил меня и объятий, а я поспешила сбежать из ванной.

Мне хотелось кричать от безысходности, которая не давала мне не просто жить, она не давала мне дышать.