Твой ход

– Прости.

Я вздрогнула. Слова прозвучали за спиной в полной тишине. Вероника давно спала. Егор заперся в своей комнате, а я пришла на кухню, чтобы придумать и прорепетировать десерт, выбранный на завтрашнюю встречу с арабами.

Вот же свалилось на мою голову! Десерт им готовь! Неприятно. С другой стороны, Айша же нам играла. Всем. Хотела сделать приятно. Логично, что и я должна чем-то ответить. Но готовить для них не хотелось до ужаса. Хотелось отделаться малой кровью.

Нас всего 8 человек. Не так много, если готовить что-то стандартное. Даже торт вполне осуществим со сложным декором. Чтобы упростить себе жизнь, можно сделать заготовки сегодня ночью. Успеет пропитаться, да и там ничего сложного делать не придётся.

Я уже потянулась к ручке встроенного холодильника, когда услышала, – прости.

Егор стоял на пороге кухни. С мокрыми после душа волосами, в домашней одежде. Футболка прилипла к его мощным плечам. С запястья исчезли часы.

Я хорошо помнила его таким в прошлой жизни. Захотелось, как тогда, кинуться ему на шею. Прижаться. Потянуться губами за поцелуем. А получив свою порцию нежности, выскользнуть из объятий, чтобы теперь уже он хотел большего.

Теперь это было невозможно. У него скоро будет другая семья. А у меня? Не знаю. Он даже про развод со мной ещё не говорил. Тянет, наверное, боится провоцировать у арабов. Значит будет решать этот вопрос уже дома. Больно.

Пряча горькую усмешку, я распахнула холодильник.

– За что, Егор?

Он молча прошёл к столику напротив варочной поверхности. Сел с другой стороны. Так, чтобы оказаться ко мне лицом.

Впечатляющий. Любимый. Чужой.

– Прости, что нагрузил тебя работой, не посоветовавшись.

Это, действительно было обидно. Он поступил со мной, как с вещью. Как с рабыней. Почему-то теперь это было невыносимо больно. Словно унижение достигла какого-то пика отчаянья.

Бывало и хуже, как в тот раз, когда он позвал меня в свою спальню. Его «обслужила», казалось, было верхом унижения. Но сейчас захлёстывало сильнее. Словно предыдущие обиды прожгли все мои слои сопротивления, и ничего не осталось.

Только сердце на ладони. Живое, трепещущее, страдающее. А может быть на перепаде с любящей семьёй Айши и Мохаммада? Тихим теплом, от которого хотелось выть. Почему у меня не так?

Слёзы подкатили к горлу, но я справилась. Заговорила спокойно.

– Всё нормально. По договору я выполняю все твои прихоти. Эта не хуже остальных. Ты в своём праве.

Мои слова его задели. Он напрягся, но быстро взял себя в руки.

– А если я не хочу по праву? Если я хочу по-человечески?

Я затормозила, достав из холодильника яйца, сливки и масло. На Егора не смотрела. Не могла. Боялась, что от одного взгляда плотину сдержанности прорвёт. И я расплачусь. Как девчонка.

А я себе этого позволить не могла. Надо было держаться.

– Как это «по-человечески»? – уточнила я, продолжить шарить по шкафам в поисках посуды.

Он сверлил меня взглядом, как кот на краю аквариума. А я металась, как рыбка, стараясь ускользнуть от длинных когтей и острых камешков. Про себя просила. Молила. Скулила. Отпусти! Пожалей!

Но Егор и не думал отступать. Ему, как всегда, нужен был результат. Любой ценой!

– Сядь, Даш. – Я замерла. Медленно, словно стоя на битом стекле, повернулась. Он смотрел на меня устало, но решительно. – Это не приказ. Это просьба. Я прошу тебя поговорить со мной.

Меня накрывало истерикой.

Отличная тактика, Морозов! Сначала объявить, что я приготовлю десерт. Теперь вывернуть ситуацию так, чтобы я думала, что сама захотела производить впечатление на арабов!

Что дальше? Я должна буду начать получать удовольствие от своей безвыходной ситуации? Полюбить своего мучителя? Ну, бред же! Всегда скептически относилась к Стокгольмскому синдрому. Похитителей любить нельзя!

Но я-то любила! Эти махровые синие глаза. Сильные руки. Да всего этого мужчину! Целиком и полностью!

Меня начало трясти от напряжения. От его взгляда, который пробирал насквозь. От внезапно ослабевших ног. И щемящего чувства в груди.

А может быть, это наш последний разговор?

Стало невыносимо. Я отбросила полотенце, которое зацепила с крючка, пока металась по кухне. Села напротив Егора, сложив руки перед собой. Сдалась.

– Вот она я, Морозов. Что хотел?

Он облегчённо выдохнул. Не улыбнулся. Но лицо расправилось, словно он действительно ждал. Чего? Моего ответа?

– Давай сначала, Даш. Извиняюсь, что напряг идеей готовить на всю ораву, не спросив у тебя. Прости.

Раньше мы так не разговаривали. Только набегу или прижавшись друг к другу. А чтоб как на переговорах – в первый раз. Как-то отстранённо и важно одновременно.

Он словно двинул первую фигуру на шахматной доске. По нервам. Вр-р-р-р. Е2, Е4. Пошёл пешкой. Не стал рисковать действительно важным. Отвечу симметрично. Тоже безопасным.

– Ничего страшного. Я справлюсь. Сейчас придумаю, что буду готовить и завтра испеку.

И снова этот взгляд. Изучающий, пронзительный. Он словно с диким зверем разговаривал. Примерялся, но хлыст держал наготове. Я это чувствовала своими исполосованными предыдущими разговорами боками. И не только ими.

И снова пешкой по доске. По нервам. Вр-р-р-р-р.

– Спасибо, Даш. Честно говоря, я не хотел тебя напрягать.

– Понятно. А что хотел? Зачем предложил?

Он замер, словно выбирая фигуру для следующего хода. А у меня всё дрожало внутри. Если ударит посильнее, может сломать.

Аж в глазах потемнело от страха. Это пытка какая-то! Говорили о простом, но за каждым словом была такая вереница обид, невысказанных обвинений! И боль. Невыносимая боль!

Хотелось вскочить на ноги и кричать от злости! Я понимала, что это неадекватно. Что он говорит простые, понятные, человеческие вещи. Но я слышу совсем другое! Не могу!

Выносить этого не могу! Его взгляда, запаха, интонаций! Потому что это всё для меня значит в миллион раз больше, чем есть на самом деле. Потому, что я его до сих пор люблю!

Но даже это общение, острое, ранящее, невыносимое, скоро закончится. И он вернётся в дом, который когда-то был моим. Нашим!

А он решился двинуть по доске что-то существеннее. Коня или офицера. Р-р-раз!

– Хотел тобой похвастаться. Ты талантливый кондитер. Мирового уровня. – Он на секунду отвёл взгляд и снова впился в меня своими синими глазами. – Хотел, чтоб они это увидели. Чтоб знали какая ты необыкновенная!

Ба-бах! Словно кто-то стукнул кулаком по шахматной доске. Несколько фигур упали с грохотом. Но их ещё можно было поднять. Всё исправить. Свести к бессмысленной ничьей, но без кровопролития.

В груди горело! Как бы я хотела услышать от Егора эти слова раньше! Когда мы жили вместе, он был недоволен моим увлечением. Ему не нравилось, что я трачу на это личное время, что езжу на конкурсы. Что долго разговариваю с Игорем.

Мне кажется, что он ревновал меня к наставнику. Говорил, что у него нет детей, что не надо задерживаться с ним допоздна. И всё время мешал работать над десертами. То приставать начинал прямо на кухне. То в кровать тащил.

И никогда не говорил, что у меня хорошо получается. Никогда. Словно меня не существовало, как кондитера. Словно ему было на это плевать!

Чуть не разрыдалась от полоснувшей боли. Слёзы жгли глаза. Горло сжимал раскалённым обручем.

Свои фигурки я поднимать не стала. Шваркнула с доски наотмашь. С грохотом. Резко. Без жалости.

– Похвастаться мной, чтобы заключить контракт? Какая им разница, чем я занимаюсь? Могла бы и домохозяйкой быть. Думаю, что у них таких большинство. Какая разница, что я умею?

Но вместо того, чтобы сказать, что так надо и макнуть меня в наш договор макушкой, он тоже снёс свои фигуры. Отбросил в сторону шахматную доску с просчитанными ходами.

Распахнул душу настежь.

– Не поможет! Это совсем никак не поможет моему контракту! Ты права, Даша. Им без разницы чем ты занимаешься. А вот мне – нет! – Он наклонился ко мне ближе, уперев руки о столешницу. Резко мотнул головой, словно смахивая чёлку в сторону. И с напором, с ощутимым усилием, преодолевая сопротивление невидимого препятствия, отчеканил. – Ты. Мне. Важна. Вся! Какой ты любишь кофе, как наклоняешь голову, когда сомневаешься, как стонешь в постели и как пробуешь десерты! Мне всё важно! И я просто хотел сказать, что ты лучшая! Этим партнёрам, стюардессе безмозглой, да кому угодно! Чтобы все знали, какая ты у меня! Лучше всех!

Внутри уже не горело. Там гудело пламя лесного пожара. Словно в дерево попала молния, и оно стало факелом полыхающим изнутри. «Ты у меня»! «Лучше всех»!

Да я за эти слова душу бы продала 4 года назад! К чертям собачьим! Лишь бы он так смотрел! Лишь бы он говорил так со мной. Так меня любил!

Слёзы хлынули сплошным потоком. Без предупреждения. Я попыталась их сдержать, но разве можно остановить лавину?

Егор вскочил со стула. Кинулся ко мне. Подхватил на руки. Прижал к груди. И перекрывая бешеный стук сердца, чередуя с поцелуями слова, сказал.

– Ты самая лучшая! И, нахрен этих арабов! Если не хочешь делать для них десерты – не делай. Я откажусь. Найду причину. Обойдутся без сладкого!

Это так двусмысленно прозвучало, так приятно, что я сама потянулась навстречу его губам. Его теплу.

А когда немного отдышалась и перестала плакать, ответила.

– Не надо отказываться. Я приготовлю конкурсную работу.