Глава 31. Руслан и Наташа

От лица Руслана

Я сидел в темноте кабинета, сжимая в руках флешку с этим проклятым УЗИ.

На столе передо мной стоял недопитый бокал виски.

Золотистая жидкость поймала отблеск лунного света, мерцая, как насмешка.

Насмешка судьбы.

Ребёнок.

Мой ребёнок.

Зачатый в бреду, в забытьи, под действием наркотиков, которые она подсыпала.

Врач, смотревший УЗИ подтвердил, что ребёнок без отклонений.

Анализы, судя по справке от Наташи, тоже в порядке.

Я горько усмехнулся.

Я не хотел детей.

Не хотел, чтобы они видели, как я буду медленно загибаться, превращая жизнь близких в одну сплошную агонию, а потом не вспомню даже своего сына.

А каково будет моему сыну?

Я же всё помнил…

Я провёл руками по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы.

Не от страха.

От ярости.

От бессилия.

Как я мог?

Как я допустил это?

Тишину нарушало только тиканье маятника на столе.

Вот бы и жизнь была настолько упорядоченной.

А ведь всё пошло по одному месту, когда я принял глупое решение расстаться с Надей.

Но разве мог я поступить по другому, разве мог я обречь Надю и наше потомство на такое…

В столе всё ещё хранится наша фотография из Сочи.

Достаю и рассматриваю, нежно поглаживая хрупкую фигурку жены.

Она смеётся, прижавшись ко мне.

Доверчивая, нежная, сладкая девочка…

Я встал, подошёл к панорамному окну.

Город светился внизу ярким огнём.

Живой, равнодушный.

Никому нет ни до кого дела.

Все бегут куда-то.

До одной поры, пока горе или болезнь не остановит…

Малыш унаследует моё горе.

Мои боли.

Мои приступы.

Трясущиеся руки в сорок лет.

Горло сжало так, что я закашлялся.

Мы с Наташей совершили ошибку, но малыш ни в чём не виноват.

Надо было всё исправлять…

Сорвав пиджак со спинки кресла, я поспешил вон из душного офиса.

Позже я стоял на пороге её квартиры, сжимая в кармане свёрнутый в трубочку листок с результатами моих последних анализов.

Воздух тяжело и удушливо пах её духами.

Меня передёрнуло.

Но я позвонил в её дверь.

— Ну что, папочка, — Наташа щёлкнула замком, пропуская меня внутрь, — пришёл признаваться в любви?

Как она может улыбаться?

Как может не понимать?

Я прошёл в гостиную, где всё было слишком идеально диван с декоративными подушками, которые нельзя мять, хрустальные бокалы на полке, без единого пятнышка жира и пыли…

Наташа любила бросать пыль в глаза.

— Ты понимаешь, что наш ребёнок может родиться больным? — голос мой звучал хрипло.

Я начал без всяких прелюдий, как будто мы только на секунду отвлеклись, а потом продолжили наш разговор.

Она рассмеялась, наливая вино в бокал и подавая мне, игнорируя мою болезнь, мои запреты.

— По анализам у нашего ребёночка всё идеально. Ты же видел все бумаги! — она подошла ко мне подавая мне бокал.

Я даже не посмотрел на него.

Она пожала плечиками и поставила его на журнальный столик.

Я схватил её за запястье:

— Это ложь! Моя болезнь не лечится. Она в генах! Значит, проявится позднее. Тем более это… — с судорожно сглотнул сухим горлом и договорил, — сын…

Её глаза, такие же, как у Нади, но только без теплоты, бездонно холодные, расширились.

Лицо перекосилось горем.

— Ты... — она вдруг прижала ладонь к животу, — ты не хочешь нашего ребёнка?

Она ничего не поняла из того, что я пытался ей донести…

Я отступил, чувствуя, как комната плывёт перед глазами.

— Я не хочу, чтобы он страдал, — прошептал я.

Она вдруг улыбнулась:

— Слишком поздно, любимый, думать об этом…

— Я знаю, чёрт тебя побери, — схватился за виски, — я не об этом… О, боже… Я запутался… Мне плохо… — прошептал я.

От лица Наташи

Я никогда не видела его таким.

Мы разговаривали.

И вдруг вот это.

Руслан замолчал.

Сначала я решила, что он просто задумался.

Но потом увидела, как его лицо исказилось.

Глаза стали стеклянными, зрачки расширились, будто впитывали весь свет вокруг и тут же гасли.

Его дыхание стало неровным, прерывистым, как будто кто-то душил его изнутри.

— Руслан? — позвала я, но он не ответил.

Его пальцы судорожно сжались, сухожилия на руках выступили резкими тенями.

Потом он резко схватился за стол, как будто пол уходил из-под ног.

— Что с тобой?! — в голосе моём уже звенела паника.

Он попытался что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался хрип.

Лицо его побелело, на лбу выступил холодный пот.

н сделал шаг и рухнул на колени.

Я бросилась к нему, схватила за плечи.

Его тело было напряжённым, будто скованным невидимыми цепями.

Глаза закатились, губы посинели.

— Руслан! Руслан, дыши!

Но он не дышал.

Вернее, дышал, но так, будто каждое движение грудной клетки давалось ему невероятной болью.

Я схватила телефон, набрала скорую.

Голос мой дрожал, пальцы скользили по экрану.

— Приступ, — выдавила я. — У него приступ, он не может дышать!

Объясняла что-то.

Механически отвечала на вопросы оператора.

Пока ждала медиков, я сидела рядом с ним на полу, прижимала его голову к себе.

Он был в сознании, но словно отрезан от мира, только страх в глазах, только хриплые попытки вдохнуть.

И тогда я поняла: он не притворяется.

Он не играет.

Он действительно болен.

Комната вдруг стала тесной.

Запах кофе смешался с резким запахом пота, страха.

Я смотрела на этого сильного мужчину, который сейчас лежал у меня на коленях, беспомощный, как ребёнок.

Мои мысли метались.

Он же говорил… Но я не думала, что это настолько серьёзно…

Но самое страшное было не это.

Самое страшное — это то, что в глубине души, под всеми мои расчётами, под всей моей холодностью, шевельнулось что-то чужое.

Жалость что ли?!

Я ненавидела это чувство.

Он слабый.

Больной.

Ненадёжный.

А самый главный вопрос: надо ли мне всё это?!