Глава 40. Руслан

Тишина в трубке длилась вечность.

Я уж думал, что связь прервалась, что она бросила трубку, оставив меня одного с этим хаосом в голове.

Но потом её голос, неестественно ровный и спокойный, нарушил молчание.

— Руслан... Где ты сейчас?

Я машинально посмотрел в окно.

Темнеющая улица, подсвеченная жёлтыми фонарями, знакомый перекрёсток.

— На проспекте Мира, — выдавил я, и мой собственный голос показался мне чужим, хриплым. — Рядом с парком...

— Хорошо. Я знаю, где это. — её металлический как у робота голос. — Здесь недалеко есть кофейня «У Анны», в двух кварталах от тебя. Подожди меня там. Успокойся. Я буду через полчаса.

Она бросила трубку, не дав мне ничего спросить, не добавив ни слова.

Ни упрёка, ни утешения.

Ничего.

Я завёл машину и медленно, почти на автомате, проехал указанные два квартала.

«У Анны» — небольшая, уютная кофейня с тёплым светом в окнах.

Я припарковался напротив, заглушил двигатель и остался сидеть в полной темноте салона.

Успокойся.

Какой идиотский совет.

Как я могу успокоиться, когда мир перевернулся с ног на голову?

Всё, что я считал правдой, рассыпалось в прах.

Надя.

Ребёнок.

Морозов.

И её молчание...

Это молчание было красноречивее любых слов.

Я смотрел на вход в кофейню.

Туда заходили парочки, смеясь, кто-то выходил с бумажными стаканчиками в руках.

Обычная жизнь.

А я сидел в своей машине, как в броневике, и боялся сделать шаг навстречу этой нормальности.

Что скажет мне Наташа?

Что знала?

Что скрывала это от меня?

Зачем?

Чтобы не расстраивать?

Или... чтобы удержать меня рядом с собой любой ценой?

Я чувствовал, как дрожь медленно отпускает моё тело, сменяясь ледяной, тошнотворной пустотой.

Ярость ушла, оставив после себя лишь тяжёлое, давящее недоумение и щемящее чувство потери, которое я до конца как будто ещё не осознавал.

Я вышел из машины.

Осенний вечерний воздух обжёг лёгкие.

Я пересёк улицу и замер у витрины кофейни, не решаясь войти внутрь. Моё бледное, с перекошенным от внутренней боли лицом отражение в стекле — казалось мне чужим.

Он остался ждать снаружи, прислонившись к холодной стене.

Полчаса.

Всего полчаса до того, как рухнет последняя опора.

Я сидел за столиком у окна, сжимая в руках уже остывший стакан кофе, который так даже и не пригубил.

За стеклом медленно оживал вечерний город, зажигались огни, спешили люди.

А я чувствовал себя выброшенным из времени, застрявшим в каком-то мерзком промежутке между прошлым, которое я разрушил, и будущим, которого боялся.

Умом я понимал всё прекрасно.

Да, мы разведены.

Да, я сам подписал бумаги.

Да, я сам ушёл, хлопнув дверью, стараясь выглядеть победителем.

Юридически, формально — она больше не моя жена.

Она свободна.

Может пить кофе с кем захочет.

Может рожать детей от кого захочет.

Но почему тогда внутри всё сжалось в один тугой, болезненный узел, когда я увидел её руку на животе?

Почему один только её вид с Морозовым, таким спокойным и уверенным в себе, вызвал такую дикую, слепую ярость?

Я ошибся!

Господи, как же я ошибался!

Я думал, что поступаю благородно.

Уйду, оттолкну, заставлю ненавидеть, чтобы Наде не было больно, когда меня не станет.

Чтобы она не видела, как я слабею, как превращаюсь в тень.

Чтобы не тащила на себе груз моей болезни.

Я придумал весь этот спектакль с Наташей.

Я думал, это так будет лучше и честнее по отношению к Наде.

Ведь лучше быть коварным изменником, чем жалким умирающим.

Так думал я тогда, а сейчас…

А оказалось... я просто испугался.

Испугался её жалости.

Испугался, что увижу в её глазах не любовь, а сострадание.

Сбежал, как трус, прикрывшись ложью.

И теперь...

Теперь она с другим.

Она носит ребёнка.

И этот ребёнок...

Я отставил стакан, мои пальцы дрогнули. В голову, настойчиво и беспощадно, стала закрадываться мысль, от которой перехватывало дыхание.

Сроки!

Они почти сходятся.

Что, если...

Нет, не может быть.

Но что, если?

Этот ребёнок... мог бы быть моим.

Нашим с Надей.

Я сидел бы сейчас с ней рядом, а не в одиночестве в чужой кофейне.

Я бы чувствовал, как он шевелится.

Смеялся бы над её странными желаниями.

Боялся бы вместе с ней.

Строил бы планы.

А вместо этого я сижу здесь.

Один.

И разгребаю последствия собственной глупости.

И молюсь, чтобы этот ребёнок оказался не моим.

Потому что если это так... то я потерял не просто жену.

Я потерял всё.

Дверь кофейни открылась, впустив порцию холодного воздуха и Наташу.

Я поднял взгляд и на мгновение застыл.

Она стояла в проёме, снимая перчатки, и свет мягко падал на её округлившийся живот.

Он был уже заметным, почти таким же, как у...

Нет.

Я отогнал от себя сравнение.

Она подошла к столику, двигаясь немного неуклюже, и опустилась на стул напротив со вздохом облегчения.

Я смотрел на неё и не чувствовал ничего, кроме тяжёлой, давящей ответственности.

Не любви, не нежности, лишь холодное осознание долга.

Этот ребёнок не был желанным, но он будет иметь всё необходимое.

Я видел в этом своё искупление.

— Что случилось, Рус? — спросила она, её голос звучал нарочито мягко, но в глазах я увидел напряжение. — Твой голос был взволнованным...

Я отхлебнул остывший кофе, пытаясь собраться с мыслями.

Горьковатый вкус был таким же как горечь внутри.

— Я видел Надю, — выдохнул я, не в силах смотреть на неё. — Сегодня. Она была с Морозовым. И она... беременна.

Он видел, как пальцы Наташи сжали салфетку.

Как она мгновенно отвела взгляд в сторону, к запотевшему окну.

Слишком быстро.

Слишком неестественно.

— Ну... — она сделала паузу, тщательно подбирая слова. — Я же говорила тебе, что она недолго будет горевать. Сразу нашла утешение в чужих объятиях. Видимо, так быстро сошлись, что и ребёнок уже на подходе.

Её слова должны были ранить, вызвать ревность, гнев.

Но что-то в её интонации, в этом избегающем взгляде, вызвало во мне не ярость, а холодную, цепкую подозрительность.

Я молчал, изучая её лицо.

Это лицо, которое когда-то казалось таким прекрасным, теперь было маской, за которой я всё чаще видел расчёт.

И вдруг, прежде чем я успел обдумать, слова сами сорвались с губ, тихие, но чёткие, как приговор:

— А что, если это не его ребёнок, Наташа? — я не отводил от неё взгляда, ловя малейшую реакцию. — Что, если ребёнок, которого она носит... мой?

Эффект был мгновенным.

Вся кровь отхлынула от её лица.

Она замерла, словно превратилась в статую.

Её глаза, широко раскрытые, смотрели на меня в немом ужасе.

Рот приоткрылся, но ни звука не вырвалось.

Это была не игра, не притворство.

Это был настоящий, животный страх.

Тишина за столиком стала густой и звенящей.

Даже шум кофемашины и приглушенные голоса посетителей куда-то исчезли.

Мы сидели друг напротив друга, разделённые страшной догадкой и её оглушительным молчанием, которое казалось было красноречивее любых слов.