Глава 41. Руслан и Наташа

От лица Руслана

Тишина после моего вопроса повисла над нами густым, удушливым смогом.

Я видел, как побелели костяшки её пальчиков, сжимающие салфетку, как дрогнула нижняя губа.

В её глазах мелькнул настоящий, животный страх.

Она знала что-то.

Я был в этом почти уверен.

Но уже через мгновение прежнее невозмутимое выражение её лица вернулось на место.

Она откашлялась, сделала глоток воды, и её голос прозвучал с натянутой лёгкостью.

— Я часто бывала в офисе у Морозова по своим делам, — начала она, избегая моего взгляда. — И Надя почти всегда была в его кабинете. С глазу на глаз. Дверь закрыта. Они очень... увлечённо обсуждали рабочие моменты.

Она посмотрела на меня с притворным сочувствием, как будто жалела меня.

А может так и было, просто я привык никому не доверять.

— Рус, ну подумай сам. Если бы это был твой ребёнок... Разве она не примчалась бы к тебе сразу же, как узнала? Не стала бы кричать на всех углах, чтобы вернуть тебя? Чтобы удержать? А она молчала. Значит, ей было что скрывать.

Её слова били точно в цель.

В самое больное место.

Да, это было бы логично.

Именно так и поступила бы Надя, та Надя, которую я знал.

Страстная, прямая, не умеющая молчать и таить обиды, прямая и честная.

— Я сам просил Даниила её курировать, — возразил я, но в моём голосе уже слышалась неуверенность. — Помогал через него деньгами, работой, её заказами, когда она решила стать предпринимателем, всем, что было ей необходимо. Чтобы она не знала, что это от меня. Чтобы не чувствовала себя обязанной.

Наташа горько усмехнулась, и в её усмешке было столько яда, что мне стало физически плохо.

— Очень удобно, правда? Ты — благодетель в тени, а они тем временем... сближались. Поверь мне, я видела, как он на неё смотрит. Ох и жарко должно быть было им в одной постели. А ты лишил себя такого удовольствия, хотя с тобой рядом такая шикарная женщина, как я. Живёшь, как монах…

Что-то внутри меня сопротивлялось.

Не хотело верить.

Её слова были гладкими, отполированными, как галька, но где-то в глубине души царапали осколки стекла.

Слишком старательно.

Слишком ядовито она мне преподносила мне информацию.

Но с другой стороны... а если она права?

Если Надя действительно так легко меня забыла?

Если она могла скрыть такую новость... про ребёнка… про нашего ребёнка... чтобы не «обязывать» меня?

Или потому что я был уже не нужен?

Я запутался.

Откинулся на спинку стула, чувствуя, как голова идёт кругом.

Я не верил Наташе.

Но я и не представлял, как Надя могла бы хранить такую тайну.

Если это моё... то почему молчала?

Одно я знал точно.

Я должен узнать правду.

Какой бы горькой она ни была.

— Ладно, — сказал я глухо, отодвигая свою кружку. — Хватит об этом.

Я больше не смотрел на Наташу.

Я смотрел в окно, на свой собственный усталый силуэт, и в голове зрело одно-единственное, твёрдое решение.

от лица Наташи

В его глазах читались сомнения.

Он не верил мне до конца.

Это было опасно.

Очень опасно.

Нужно было что-то делать.

Нужно было перевести стрелки, заставить его почувствовать себя виноватым.

Сделать его обязанным передо мной больше, чем его любопытство к моей сестрёнке, к этой трепетной овце...

И почему он так зациклен на ней?!

Я не понимаю…

Я опустила взгляд, сжала руки на столе так, чтобы костяшки побелели.

Потом глубоко вздохнула, позволив голосу задрожать.

— Я не знаю, что тебе ещё сказать, Рус, — прошептала я, и голос сам собой сорвался на нужную, жалобную ноту. — Я только пытаюсь защитить тебя. Уберечь от новой боли.

Будто бы горькие слёзы подступили к глазам тоже сами собой.

Я позволила им медленно скатиться по щеке.

Я видела, как он напрягся, как его лицо стало мрачным.

— Ты всё думаешь о её ребёнке, — голос мой прерывался, я играла на его чувстве вины, как на струнах. — Предполагаешь, гадаешь... А я тут... я ношу твоего ребёнка, Руслан! Твоего! А тебя это, выходит, не волнует? Ты даже не спросил, как я себя чувствую, как он там... Тебе важнее та, что уже нашла тебе замену!

Я зарыдала уже по-настоящему, привлекая внимание других посетителей.

Моё тело содрогалось.

Мне и впрямь было обидно за свою женскую гордость, я будто и вправду была беременна.

Я ждала, что он дрогнет, подойдёт, обнимет, попросит прощения.

Но Руслан не двигался.

Он сидел напротив, и в его глазах была не жалость, а усталое, тяжёлое понимание.

— Наташа, хватит, — сказал он тихо, но так, что было слышно каждое слово. — Я никогда тебя не любил. Ты это знаешь. Мы оба это знаем. Но ребёнок... мой ребёнок... ни в чём не виноват. Я его не брошу. Я буду его обеспечивать. Дам ему всё, что потребуется. Но на этом всё. Больше от меня ты ничего не получишь. Ни любви, ни игры в счастливую семью.

Его слова врезались в меня, как ножницы.

Холодные, острые, безжалостные.

Всё.

Всё рухнуло.

Весь мой план, все мои надежды.

Я думала, что беременность сблизит нас, а потом я бы устроила якобы выкидыш, что ещё сильнее толкнула бы нас в объятия друг друга.

Но ничего не помогало, Руслан и вправду безумно любил Надю…

И видел меня насквозь, не собираясь играть в мои игры.

Ярость, острая и слепая, затмила всё.

Я резко встала, задев стол, и чашка с грохотом упала на пол.

— Хорошо! — выкрикнула я, и голос мой звенел от ненависти. — Запомни свои и мои слова, Измайлов! Ты никогда не увидишь своего ребёнка! Никогда! Ты не достоин!

Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как гнев пульсирует в висках.

Я не оборачивалась.

Я слышала, как он тяжело вздохнул, как отодвинул стул.

Через мгновение я услышала его шаги за спиной.

Он шёл за мной.

Не чтобы остановить.

А чтобы убедиться, что я не сделаю чего-нибудь с собой.

Из чувства долга.

Только из чувства долга и вины.

А на улице уже сгущались сумерки, и в них тонули мои последние надежды.

От лица Руслана

Я вышел из кофейни следом за ней.

Осенний ветер резко ударил в лицо, заставляя вздрогнуть.

Она стояла на тротуаре, отвернувшись, её плечи мелко подрагивали — то ли от рыданий, то ли от холода.

Увидев меня, она медленно обернулась.

И в её глазах, ещё секунду назад полных слёз, я увидел торжество.

— Я знала, — прошептала она, и её губы тронула улыбка, от которой стало муторно. — Я знала, что ты одумаешься. Ты не мог просто так отпустить меня. Ты любишь меня. Признайся.

Эти слова повисли в холодном воздухе таким абсурдным, таким чудовищным несоответствием тому, что творилось у меня внутри, что я на мгновение онемел.

Она не слышала ничего.

Абсолютно ничего из того, что я говорил ей только что.

Она жила в своей собственной реальности, где всё было вывернуто наизнанку.

Возмущение, горькое и едкое, подкатило к горлу.

Мне хотелось тряхнуть её, закричать: «Да очнись ты! Я сказал, что не люблю тебя! Никогда не любил!»

Но я посмотрел на её живот.

На символ нашей общей ошибки.

И вспомнил слова врача о стрессе, о том, как он опасен для беременных.

И о своём долге.

О том, что я теперь навсегда в ответе за того, кто даже ещё не родился.

Я сглотнул ком ярости и сделал шаг вперёд.

Голос мой прозвучал глухо, устало, но на удивление спокойно.

— Наташа, я отвезу тебя домой. Чтобы ты не была на улице в таком состоянии. Ради ребёнка. Больше ничего. Понятно? Оцени ситуацию трезво…

Её улыбка медленно сползла с лица, уступив место растерянности, а затем — новой волне гнева.

Она ждала капитуляции, а получила... благодушную жалость.

Холодную, как этот осенний вечер.

Она ничего не сказала.

Простояла ещё мгновение, потом резко развернулась и молча пошла к моей машине, высоко подняв голову.

Её гордая осанка говорила о её обиде красноречивее любых слов.

Я вздохнул, потёр ладонью глаза, чувствуя смертельную усталость во всём теле, и поплёлся за ней.

Предстояла ещё одна безрадостная поездка в гробовой тишине.

Но по-другому я поступить не мог.

Только не когда она носила моего ребёнка.