Глава 42. Руслан

Мы молча ехали по вечернему городу, в салоне урчал лёгкий джаз, который всегда расслаблял меня, но, видимо, не сегодня.

Я был сосредоточен на дороге, но всё равно мои мысли были далеки от этого дня и тем более от Наташи.

Она смотрела в окно, и выражение её лица сменилось от первоначальной ярости, став ледяным, нечитаемым, как будто она в голове своей рассчитывала сложные математические формулы.

Наташа вдруг выключила музыку и я подумал, что она вновь мне устроит истерику.

— Руслан, притормози. Здесь, у парка. Нам нужно спокойно поговорить. Без эмоций. Как взрослые люди, — произнесла Наташа голосом, полным ледяного спокойствия.

Я, удивлённый её тоном, машинально притормозил у обочины и заглушил двигатель.

Я повернулся к ней, ожидая новой сцены.

— Я прекращаю истерики. Они бесполезны. Я принимаю твои условия. Да, ты не любишь меня. Хорошо, — Наташа смотрела на меня прямо, словно на деловой встрече, её глаза были как два куска льда.

— О чём ты, Наташа? — спросил я её настороженно.

— Я говорю о новых условиях. Ты прав — ребёнку нужно не только содержание. Ему нужно имя. Полноценная семья. Легальная, перед обществом. Поэтому вот моё предложение.

Она сделала паузу, давая мне время прочувствовать вес её слов.

— Ты женишься на мне до его рождения. Мы будем жить вместе. Для всех мы — счастливая пара, которая пережила трудный период и теперь ждёт ребёнка. Ты будешь приходить домой к ужину. Мы будем вместе ходить к врачу. На публике ты будешь идеальным мужем и отцом.

— Ты с ума сошла! — возразил я, вскипая, — ты белены объелась что ли…

— Я не закончила, — Наташа сказала это так же тихо и холодно, перебивая меня, — взамен я дам тебе полную свободу. После рождения ребёнка и оформления всех документов ты сможешь жить своей жизнью. Я не буду устраивать сцен. Я не буду тебе звонить. Ты будешь платить алименты и видеться с сыном.

— Это безумие! Зачем тебе этот спектакль?! — недоумевал я.

— Чтобы мой ребёнок не был записан в метрике как «отец неизвестен». Чтобы у него была настоящая фамилия. Чтобы над ним не смеялись. А чтобы это случилось, его отец должен дать ему своё имя официально. Или... — сделала драматическую паузу, затем завершила, — ты правда никогда его не увидишь. Это не угроза, Руслан. Это выбор. Либо игра в счастливую семью ради будущего своего ребёнка... либо ни одного дня в его жизни. Ни одной фотографии. Ни одного слова. Я сделаю так, что ты просто не будешь существовать для него. Выбор за тобой. Думай.

Между нами возникла напряжённая пауза.

В такой тишине я услышал собственное сердцебиение — глухие, неровные удары где-то в висках.

Её слова висели в воздухе, тяжёлые и острые, как лезвия.

Выбор.

Какой, к черту, мать её, выбор?

Я сидел, не двигаясь, вперившись взглядом в красивое лицо стервы.

Уличный фонарь выхватывал из полумрака высокие скулы, прямой нос, губы, сложенные в тонкую, безжалостную нить.

В её глазах не было ни злорадства, ни ненависти.

Лишь ледяная уверенность хирурга, который знает, что его скальпель разрежет плоть именно так, как задумано.

Притворство.

Лживые улыбки соседям, посты в соцсетях со счастливыми семейными фото, её рука на моей руке в женской консультации...

А потом — пожизненная аренда моего же ребёнка по её графику.

Вечный долг.

Вечная вина.

Или...

Пустота.

Я представил мальчика, который не знает кто его отец.

Я представил, как Наташа стирает меня из его истории.

«Твоего отца нет в живых».

«Он нас бросил».

Я стану для него мифом, пустым местом, болью.

Желудок свело судорогой.

В горле встал ком.

Я хотел закричать.

Вышибить эту дверь, вырваться на холодный ночной воздух и бежать, не оглядываясь.

Но я не мог пошевелиться.

Её взгляд, спокойный и неумолимый, пригвоздил меня к месту.

Она держала меня на крючке, и мы оба это знали.

Я видел, как её грудь медленно поднималась и опускалась.

Наташа ждала.

Она давала ему время осознать всю глубину ловушки.

Она наслаждалась этим моментом тотальной власти, даже не меняясь в лице.

Я искал в её глазах хоть искру сомнения, жалости, человечности.

Хоть что-то, за что можно было бы зацепиться.

Но там была только отполированная до зеркального блеска сталь.

Слова, которые она ждала — «я согласен» или «нет» — застряли у меня в глотке, как осколки стекла.

Любой ответ был бы поражением.

Любой выбор — проигрышем.

Поэтому я просто смотрел на неё.

Молча.

Впитывая всей кожей холод исходящей от неё ненависти, прикрытой маской здравого смысла.

Я не давал ей ответа.

Я отнимал у неё момент победы.

Это было единственное, что я мог сделать.

Просто молчать.

И дышать.

И пытаться не сойти с ума.

Тишина затягивалась, становясь невыносимой.

Она ждала моего ответа, моего решения, моего поражения.

А я смотрел на неё и видел не женщину, а идеально отлаженный механизм для достижения цели.

И мне вдруг дико захотелось понять, что же за шестерёнки крутятся внутри.

Я перевёл взгляд на её руки, лежавшие на животе.

На тот самый живот, который был и моим ребёнком, и её главным козырем.

— Зачем? — хрипло спросил я, и голос мой прозвучал чужим, выжженным. — Объясни мне это, Наташа. Зачем тебе всё это? Вся эта... эта постановка? Любовью тут, явно, и не пахнет. Я... — я кашлянул, — я ведь даже не здоровый человек. Неизвестно, сколько мне отмерено. Я могу исчезнуть в любой момент. Зачем тебе такое? Прикрытие? Для чего? Ты самостоятельная, самодостаточная женщина.

Я сделал паузу, пытаясь поймать её взгляд, найти в нём хоть какую-то трещину.

— Я и так дам ему свою фамилию. Обеспечу его. Будет оформлено всё, как ты хочешь. Но брака... этого цирка... не будет. Так зачем он тебе? — допытывался я.

Я ждал её гнева, новых угроз, ледяного презрения.

Но её лицо оставалось непроницаемым.

Она медленно повернулась ко мне, и в её глазах не было ничего, кроме холодного, безжалостного расчёта.

— Потому что фамилии в свидетельстве о рождении мало, Руслан, — её голос был тихим и страшным в своей безэмоциональности. — Мир жесток. Дети — ещё жёстче. Я не позволю, чтобы моего ребёнка тыкали носом в тот факт, что у него нет отца. Он будет расти в полной, официальной семье. С отцом, который живёт с нами. Который носит его на руках на публике. Который... — она сделала едва заметную паузу, — является уважаемым человеком. Твоё имя, твой статус, твои связи... это его щит. Его старт в жизни. Да, ты болен. Но пока ты жив — ты будешь этим щитом. А если умрёшь... — она чуть пожала плечами, — ...у него будет история о том, как его любил отец. А не о том, что его бросили. Это не про любовь, Руслан. Это про социальный капитал. И ты его предоставишь. В полном объёме.

Я слушал её, и по моей спине полз ледяной холод.

Это было хуже, чем ненависть.

Это было тотальное, бездушное использование.

Я был для неё не человеком, а активом.

Инструментом для создания идеальной картинки для её ребёнка.

Я смотрел на неё и не видел в ней ничего знакомого.

Только алгоритм.

Беспощадный и совершенный.

Она всё просчитала.

Я отвернулся и уставился в тёмное окно, за которым проносились огни чужого, равнодушного города.