Глава 43, Руслан

Я не повернул на её улицу.

Рука сама сделала поворот руля в другую сторону, к реке.

Я не думал, не планировал.

Просто ноги и руки автоматически сработали, словно я был лишь пассажиром в собственном измождённом сознании.

Наташа молчала.

Она смотрела в боковое окно, но я видел в отражении стекла, как её скулы, как сжаты её пальцы на замшевой сумке.

Она ждала, что мы вот-вот подъедем к её подъезду, и её спектакль вступит в новую фазу — фазу «счастливого возвращения».

Но мы не остановились.

Мы выехали на набережную.

Ночная, пустынная, омытая недавним дождём.

Фонари отражались в чёрной, маслянистой воде длинными, дрожащими столбами.

Я заглушил двигатель, и эта тишина оглушила сильнее любого её ультиматума.

— Что ты делаешь? — её голос прозвучал резко, но без прежней уверенности.

Здесь, в этой пустоте, её власть таяла, как дым.

Я повернулся к ней.

В полумраке салона её лицо казалось бледным, почти прозрачным.

— Я не сдвинусь с этого места, — сказал я, и мой голос был тихим, плоским, выжженным дотла. В нём не было ни угрозы, ни просьбы. Только констатация факта. — Пока ты не скажешь мне правду. Всю правду. Зачем тебе я? Явно не для ребёнка. Ему я и так всё отдам. Мне не жалко. Зачем тебе я? Больной, сломанный, с неясным будущим. Что ты с ним будешь делать? Зачем тебе я?

Она попыталась сохранить маску.

Отвернулась, сделала вид, что ищет что-то в сумке.

— Не будь драматичным, Руслан. Мы всё обсудили. Это выгодная сделка для нас обоих.

— Это не сделка, — перебил я её, всё так же тихо. — Это моё убийство с твоим участием. И я хочу знать — зачем тебе быть палачом? Что ты получишь, наблюдая, как я буду ненавидеть тебя с каждым днём всё сильнее, потому что буду в клетке, в идеальной клетке, в которую ты посадишь меня, шантажируя успехом ребёнка? Ответь. Или мы просидим здесь до утра.

Она замерла.

Я видел, как быстро-быстро двигаются её глаза под сомкнутыми веками, как будто она лихорадочно перебирает в голове все возможные варианты лжи и все отвергает, понимая, что здесь, в этой ледяной тишине, на краю тёмной воды, они не сработают.

И вдруг её плечи задрожали.

Сначала я подумал, что она рыдает. Но нет.

Это была странная, сдерживаемая вибрация.

Она медленно повернулась ко мне, и в её глазах горел какой-то странный, лихорадочный блеск.

Маска треснула, и из-под неё выглянуло что-то настоящее, уродливое и пугающее.

— Хорошо, — прошептала она, и её голос стал другим — низким, срывающимся, полным давней, невысказанной горечи. — Хочешь правды? Ты её получишь. Ты прав. Любви здесь нет. И никогда не было.

Она сделала паузу, собираясь с силами, и выдохнула то, что копилось, наверное, годами.

— Я всегда завидовала Наде. Всегда. У неё всё и всегда складывалось так... лёгко. Родители её любили больше, потому что она была милее и проще. А я — старшая, умная, правильная — я должна была всего добиваться сама. А потом появился ты. И она получила и тебя. Такого... яркого, сильного, красивого. Смотрящего на неё так, как никто и никогда не смотрел на меня. И не будет…

Она говорила, не глядя на меня, уставившись в темноту за лобовым стеклом, и слова лились из неё, как гной из старой, но вскрывшейся раны.

— Я ненавидела счастливые вечера с вами, ваш радостный смех. Я ненавидела, как ты её обнимаешь. Я хотела это разрушить. Не просто отнять. Именно разрушить. Сломать тот идеальный мирок, который вы построили. Чтобы она поняла, что ничего настоящего у неё нет. Что всё, чего она касается, можно отнять. И я отняла. И это было... прекрасно.

Она наконец посмотрела на него, и в её взгляде было что-то безумное.

— А потом ты заболел. И я поняла, что это мой шанс. Мой последний шанс обладать тобой полностью. Не делить ни с кем. Быть той, кто будет с тобой до конца. Твоей последней женщиной. Чтобы даже умирая, ты помнил моё лицо. А не её. Чтобы это я стала твоей последней болью, твоим последним воспоминанием. Чтобы она проиграла окончательно. Даже в твоей смерти.

Она замолчала, тяжело дыша.

Я сидел, не двигаясь, чувствуя, как её слова медленно выжигают во мне всё — остатки жалости, чувство вины, желание понять.

Я смотрел на эту красивую, искажённую болезненной страстью женщину и видел не человека, а воплощение той самой болезни, что разъедала меня изнутри.

Она и вправду была похожа на мой неизлечимый синдром.

Только её болезнь была страшнее.

Она убивала душу ещё при жизни.

— Ты серьёзно больна, Наташа, и тебе нужно принять помощь специалистов, — глхо и хрипло произнёс я.

Я молча завёл машину, включил передачу и медленно развернулся.

Мне нечего было сказать.

Нечего было добавить.

Правда оказалась страшнее любой лжи.

Я вёл машину обратно в город, в её тихий, благополучный район.

Мы ехали в полной тишине, и только её прерывистое дыхание нарушало её.

Я подъехал к её дому, остановился.

Она не сразу вышла.

Сидела, смотря прямо перед собой.

— Ну что, — наконец произнесла она с горькой, издевательской усмешкой. — Доволен? Получил свою правду? Будешь теперь один, и сдохнешь тоже…

Я не ответил.

Просто смотрел прямо перед собой на асфальт, освещённый фарами.

Она вышла, хлопнула дверью и, не оборачиваясь, зашагала к подъезду.

А я сидел и смотрел, как она удаляется, и думал о том, что её слова — «чтобы даже умирая, ты помнил моё лицо» — были самым страшным проклятием, которое я когда-либо слышал.

И он знал, что теперь это лицо будет являться ему в кошмарах.

Даже чаще, чем лицо Нади.

Вспомнив о Наде я дал по газам…