Глава 44. Руслан

От лица Руслана

Мотор заглох, и тишина накрыла меня, как тяжёлое, мокрое одеяло.

Я даже не помнил, как доехал.

Руки сами привезли меня сюда, на эту улицу, к этому дому.

К её дому.

Я не глушил двигатель, просто сидел, уставившись на руль, пока он не захрипел и не затих, исчерпав последние силы.

Как и я.

Вышел.

Воздух был холодным и влажным, пахло прелыми листьями и дымом, где-то жгли листву.

Я прислонился к холодному металлу двери и посмотрел наверх.

Третье окно слева.

Свет был включён.

Жёлтый, тёплый, такой нестерпимо далёкий.

Вот и всё, Руслан.

Вот она, твоя жизнь.

Там, за этим стеклом.

А ты здесь, внизу.

В темноте.

Где и должен быть.

Как же всё так получилось?

Где тот поворот, та роковая развилка, где я свернул не туда?

Было же всё...

Была она, её смех на кухне по утрам, её уверенность, что всё будет хорошо.

А я... я взял и выбросил это всё в мусорный бак.

Подарил её доверие, её любовь, нашу общую жизнь — подарил в обмен на что?

На ложь?

На манию?

На призрачный шанс казаться сильным, уходя первым?

Сильным…

Смешно.

Я — это тень, прислонившаяся к машине, дрожащая от ночного холода и собственной жалости.

Я — сильный. Пф…

Я самый слабый человек на свете.

Слабый до того, что испугался собственной болезни.

Испугался её жалости.

Испугался, что увижу в её глазах не любовь, а сострадание.

И предпочёл увидеть ненависть.

Это проще.

Ненависть не рвёт душу на части.

Ненависть можно принять и ненавидеть в ответ.

А теперь...

Теперь этот ребёнок.

Её ребёнок.

Наташин ребёнок.

Узел, который я не смогу развязать.

Меч, который Наташа вогнала мне в рёбра, приковав к себе навеки.

Я не могу оставить этого ребёнка, даже пусть и от нелюбимой женщины, мне ни совесть не позволит, ни моё воспитание…

Не могу.

Единственное, что мне осталось... настоящее.

Единственная невыдуманная вещь во всей этой истории.

Но чтобы быть рядом с ним, мне придётся принять её.

Принять её одержимость, её манию, её яд.

Стать частью её больной игры до конца.

Что же мне делать?

Господи, что же мне делать?

В окне шевельнулась тень.

Сердце ёкнуло и замерло.

Она.

Это она!

Я вглядывался в размытый свет, пытаясь разглядеть больше.

И вот... вот она подошла к окну.

Силуэт.

Да, животик уже круглый, заметный.

Но как она двигается!

С той же самой, знакомой до боли, лёгкостью и грацией.

Как будто она не несёт тяжесть, а парит над землёй.

Она поправила занавеску, откинула голову... и я представил, как она гладит свой животик, нашёптывает что-то тому, кто живёт у неё под сердцем.

Нашему ребёнку, к примеру....

Потому что это мог быть мой ребёнок.

Мой.

Наш с ней.

Самый желанный малыш на свете…

И мы бы сейчас стояли у этого окна вместе.

Я бы обнимал её сзади, чувствовал бы этот твёрдый, круглый живот под своими ладонями, слушал бы её рассказы о том, как он толкается.

А она бы смеялась своим тихим смехом и говорила: «Всё будет хорошо, Руслан, я так чувствую».

Слёзы выступили на глазах, едкие и горькие.

Я смахнул их с раздражением, словно отгоняя назойливую мошку.

Слёзы. Чего они стоят?

Дешёвое покаяние, которое никому не нужно.

И мне тоже…

И тут в окне появилась вторая тень.

Выше, шире в плечах.

Мужская.

Морозов!

Он подошёл к ней сзади.

Именно так, как только что представлял я.

Обнял её.

Положил свои руки поверх её рук на животе.

Надя не отстранилась.

Она облокотилась на его грудь, доверчиво, как на скалу.

И они стояли так несколько мгновений — идеальная картинка счастливого ожидания.

Во рту стало горько, как будто я проглотил медную монету.

Желудок сжался в тугой, болезненный комок.

Ревность?

Нет.

Я не имел право даже ревновать.

Это было нечто иное, куда более страшное.

Осознание.

Осознание того, что жизнь идёт дальше.

Без меня.

Что моё место пусто ровно пять секунд, а потом его занимает кто-то другой.

Кто-то более умный, более сильный, более здоровый.

Ой да брось ты, ты же знаешь, что это не так…

Просто кто-то, кто не сбежал.

Морозов сказал что-то, Надя повернула голову и засмеялась.

Я даже не слышал звука, но я увидел этот смех в линии её плеч, в наклоне головы.

Она счастлива.

Или, по крайней мере, спокойна.

В безопасности.

А что я могу ей предложить?

Себя?

Больного, запутавшегося, связанного по рукам и ногам обязательствами перед другой женщиной?

Хаос?

Боль?

Новые разочарования?

Нет.

Просто нет.

Я оттолкнулся от машины.

Спина заныла от долгого стояния в прохладе вечера.

Я кинул последний взгляд на окно, на их спокойные, слившиеся силуэты.

И впервые за долгие месяцы в душе что-то встало на свои места.

Не с тихим щелчком, а с тяжёлым, глухим стуком, как падающий камень на дно глубокого колодца.

Решение было простым и окончательным.

Как приговор.

Я развернулся и пошёл.

Прочь.

Не оглядываясь.

По тёмной, пустынной улице, в полной тишине, нарушаемой только шуршанием моих собственных шагов по мокрому асфальту.

Я ухожу.

Я оставлю их всех в покое.

Наташу с её манией.

Надю с её новым счастьем.

Их ребёнка... ребёнка Морозова... с его будущим.

Я буду платить за всё, свои одиночеством.

Буду молчать.

Буду далеко.

Это единственное правильное, что я могу сделать.

Единственное, что не принесёт нам всем ещё больше боли.

Я хотел поговорить с Надей, но понял, что опоздал.

Опоздал ровно на одну жизнь.

Я стоял возле её окна и ночь принимала меня в свои холодные, безразличные объятия.

Я был абсолютно один.

Но впервые за долгое время я не чувствовал растерянности.

Только бесконечную, всепоглощающую усталость и странное, ледяное спокойствие.

Приговор принят.

Осталось его исполнить.