Глава 47. Наташа, Надя, Руслан

От лица Наташи

Вечером длинные больничные коридоры тонули в сизом сумраке, где приглушенный свет люминесцентных ламп боролся с надвигающейся ночью.

Воздух был густым и тяжёлым — запах антисептика, стирального порошка и… молока.

Повсюду, из-за каждой двери, доносился плач.

Десятки маленьких детишек заявляли миру о своём существовании.

Но мне был нужен только один.

Мой.

Я стояла в нише для уборочного инвентаря, прислушиваясь к ритму больницы.

Мой план был идеален, как грани алмаза.

Недели наблюдений, ложные вопросы о «подруге», сетования на строгий режим посещений — всё сложилось в единую картину.

Я знала смены медсестёр, знала, когда уводят на обработку, знала код от палаты для VIP-пациентов, которую, конечно, выделили моей сестре.

Знание — это сила.

А моя сила была холодной и безжалостной.

Я надела белый халат, подобранный в точности здешним.

Причесала волосы в тугой, строгий пучок.

В кармане лежали стетоскоп и запасная маска.

Я была своей.

Призраком в медицинской системе, а как во всякой системе там были бреши.

Я была тенью, которой всё позволено.

Моё лицо было маской спокойствия, но внутри всё пело.

Адреналин и странная, ледяная эйфория смешивались в один коктейль.

Я не чувствовала ни страха, ни вины — только абсолютную, фатальную уверенность в своей правоте.

У меня должен был быть ребёнок, у сильной, волевой женщины, а не у слабачки Нади, с которой все с детства носились и которой всегда доставалось всё самое лучшее.

Дверь в её палату была приоткрыта.

Я заглянула.

Пусто.

Постель пуста, одеяло сбито.

Значит, на процедурах, и у меня мало времени…

Сердце не заколотилось чаще — оно будто замерло, превратилось в камень, холодный и твёрдый.

И малыш.

Как идеально, специально и не придумаешь...

Его принесли раньше матери, что это как не халатность персонала, он как она мне на руку…

Ребёнок лежал один в прозрачной колыбели у стены.

Закутанный в сине-белое одеяльце, с крохотным личиком, сморщенным, как у старичка.

Он спал, его грудка равномерно поднималась и опускалась.

Мой сын!

Я подошла бесшумно.

Ничего не чувствовала.

Ни жалости, ни сомнений.

Руки сами знали, что делать.

Они были тверды, как у хирурга перед идеальной операцией.

— Тс-с-с, мамочка здесь, — прошептала я, наклоняясь над ним. С удивлением заметила, как смягчился мой голос. — Мы не будем тут больше оставаться. Я отвезу тебя домой. В наш дом. Там тихо и чисто. И папу твоего позовём. И никто не придёт, чтобы отнять тебя у меня. Никогда.

Он почувствовал моё присутствие, шевельнул губками, но не проснулся.

Мои пальцы легко расстегнули боковины кроватки.

Я не спешила.

Каждое движение было выверено, плавно.

Я взяла его на руки.

Он был таким лёгким.

Тёплым комочком жизни, который полностью принадлежал мне.

Я прижала его к груди, чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань халата.

Он пах молоком и чем-то неуловимо сладким, наверное, тем местом, откуда приходят все малыши, небом.

Я развернулась и вышла из палаты.

Не кралась, не пряталась.

Шла уверенной, ровной походкой медсестры, несущей ребёнка на обследование.

Никто не остановил меня.

Никто не удостоил даже взглядом.

Я была частью антуража, невидимой и всемогущей.

Лифт, первый этаж, парадные двери.

На улице было прохладно и влажно.

Я прикрыла его одеялом от ветерка.

Он кряхтел во сне.

Моя машина стояла рядом.

Я уложила его в заранее приготовленное автокресло, аккуратно пристегнула.

Он даже не проснулся.

Малыш не доставил мне никаких проблем, надеюсь, так и будет дальше.

Моя никчёмная сестра родила столь совершенного человечка, у тебя будет всё, малыш, мамочка, даст тебе самое лучшее.

Я села за руль, взглянула в зеркало заднего вида.

Его крохотное отражение было самым прекрасным, что я видела в жизни.

— Поехали домой, сыночек, — сказала я тихо, заводила двигатель.

От лица Нади

Возвращение из процедурной было похоже на возвращение с другой планеты.

Тело ломило, каждое движение отзывалось глухой болью, но внутри пела тихая, светлая музыка.

Я думала только о сынуле.

О том, как он пахнет.

О том, как его крохотные пальцы сжимали мой палец во сне.

Я уже представляла, как мы завтракаем, как я кормлю его, как мы смотрим вместе в окно на просыпающийся город.

Его уже должны были привезти с процедур.

Дверь в палату была приоткрыта.

Я толкнула её, уже улыбаясь, готовясь сказать ему: «Я здесь, малыш, мама вернулась».

И застыла на пороге.

Колыбелька была пуста.

Голубое одеяльце, которое так тщательно расправляла медсестра, сбилось, один его угол безвольно свисал на пол.

Бирка с его именем одиноко лежала на тумбочке.

Почему бирка отрезана?!

Сначала мозг просто отказался понимать.

Просто не обработал картинку.

Я моргнула.

Несколько раз.

Как будто от этого он должен был волшебным образом появиться.

— Где... — прошептала я в тишину. Голос не слушался, губы онемели. — Где он?

Я сделала шаг вперёд.

Потом ещё один.

Подошла к колыбели и заглянула внутрь, как будто он мог просто стать невидимым.

— ГДЕ ОН?! — крик вырвался из самого горла, хриплый, нечеловеческий, полный такого животного ужаса, что я сама себя не узнала.

Я схватилась за кроватку, чтобы не упасть.

Мир закружился, поплыл перед глазами.

В ушах зазвенело.

Нет.

Нет, нет, НЕТ!

Этого не может быть!

Это кошмар!

Сейчас я проснусь!

Я обернулась, побежала к двери, выглянула в коридор.

— Мой ребёнок! Где мой ребёнок?! — Я хватала за руки всех в белых халатах, которые попадались на пути. Их лица расплывались передо мной в маски безразличия и непонимания. — Он же был тут! Куда вы его дели?!

Кто-то пытался меня успокоить, взять за плечи.

Я вырывалась.

Паника, холодная и липкая, поднималась по горлу, грозя захлестнуть с головой.

Всё внутри оборвалось.

Огромная, чёрная дыра разверзлась у меня в груди на месте, где ещё секунду назад было счастье.

В этот момент в отделение вошёл Даниил Фёдорович.

В одной руке у него была огромная корзина с белыми розами, в другой — дорогой конверт для новорождённого и пакет с одеждой.

Он увидел меня и улыбнулся:

— Пришлось договариваться с девочками, чтобы пропустили…

Но я издала звук, что-то между стоном и воплем, и бросилась к нему, схватив за рукав пальто.

— Забрали! — её голос срывался на шёпот, потом на крик. — Забрали! Его нет! Они его забрали!

Мужчина не сразу меня понял.

Его взгляд скользнул по моему лицу, а затем по коридору, где бегали, сбившиеся с ног медсёстры.

И тогда его собственное лицо, всегда такое невозмутимое и собранное, стало меняться.

Сначала недоумение.

Потом — медленное, леденящее осознание.

Розы упали на пол, рассыпавшись по линолеуму лепестками.

— Что? — только и смог выдохнуть он.

— Украли! — закричала я, тряся его за рукав, чувствуя, как слёзы, наконец, прорываются наружу и текут по лицу ручьями. — Кто-то вошёл и забрал его! Пока меня не было! Моего сына украли!

Вся его деловая хватка, вся уверенность рухнула в одно мгновение.

Но именно это и спасло ситуацию.

Шок сменился не эмоциями, а действием.

Он поймал меня за плечи, заставил посмотреть на себя.

— Надя. Дыши. — Его голос был низким и… спокойным. — Сейчас же.

Он усадил меня в кресло, бросил короткий приказ медсестре: «Останьтесь с ней».

И достал телефон.

Его пальцы летали по экрану.

Он звонил не в полицию.

Он звонил кому-то лично, называл чины, говорил резко, чётко, без лишних слов: «Ребёнок пропал в роддоме номер... Помогите… Поспособствуйте… Немедленно поднимите всех на ноги. Всех».

Потом он стал обзванивать своих помощников, секретарей, кого-то ещё.

Он был центром бури, командным пунктом в эпицентре хаоса.

Вокруг бегали врачи, администраторы, уже слышались сирены подъезжающих полицейских машин.

Я сидела и смотрела на него, не в силах сдержать рыдания.

Весь мир сузился до пустой кроватки сына и до фигуры Даниила, которая вдруг стала единственной опорой в рушащейся вселенной.

От лица Руслана

Пятый роддом.

Или шестой?

Я уже сбился со счёта.

Ноги подкашивались от усталости, веки слипались, а в висках стучала одна-единственная мысль: «Найти. Должен найти».

Город расплывался за окном машины в серой, безразличной пелене.

Каждый заезд на очередную парковку, каждый вопрос успевшей привыкнуть к моему лицу дежурной — «Нет, таких не поступало» — отнимал последние силы.

Холодная и липкая безнадёга начинала точить изнутри.

Я затормозил у входа в очередной роддом, более похожий на дворец, чем на медицинское учреждение.

«Её бы сюда, — тупо подумал я. — Она бы оценила».

Вылез из машины, пошатываясь.

Воздух пах духами и тревогой.

И тут я увидел Морозова.

Он стоял в центре холла, но это был не тот вылизанный, уверенный в себе делец.

Его пиджак был расстёгнут, галстук сдвинут набок, а на его лице я увидел такое отражение собственного ужаса, что у меня перехватило дыхание.

Вокруг него метались люди в белых халатах и формах, громко говорили в рации, звенели телефоны.

Вокруг него кружил хаос, а он стоял в его эпицентре, неподвижный, с разбитым взглядом.

Я рванулся вперёд.

Вся ярость, вся накопившаяся за месяцы ненависть вспыхнула белым пламенем.

— Ты! — хрипло вырвалось у меня, и я уже занёс руку, готовый врезать ему и разорвать на куски.

Он поднял на меня глаза.

И в них не было ни вызова, ни презрения.

Только пустота.

— Руслан… — его голос был тихим, сорванным, совершенно чужим. Он сделал шаг ко мне, и его рука бессильно опустилась. — Ребёнка Нади… — он замолчал, сглотнул, пытаясь собраться. — Украли.

Мир не рухнул, но Даня замер.

Гул голосов, шаги, сирены на улице ушли в глухое, подводное царство.

Я видел только его побелевшие губы, повторяющие это чудовищное, невозможное слово.

«Украли».

Наша вражда, моя ревность, его превосходство испарились в один миг.

Перед лицом этой новости мы вдруг стали на одну сторону баррикады.

Двумя мужчинами, столкнувшимися с абсолютным, немыслимым злом.

В его глазах я читал тот же животный ужас, тот же парализующий страх, что сжигал и меня изнутри.

Мы были зеркалами, отражающими боль друг друга.

И в этой оглушительной тишине прозвенел телефон в моём кармане.

Я снял трубку и даже не посмотрел, кто мог звонить.

— Руслан? — бодрый голос Наташи. — Это я.

Я эту суку по городу ищу, а она…

— Наш малыш уже дома, — продолжала она, прервав мои мысли, и в её голосе звенела неподдельная, безумная радость. — Он такой красивый… вылитый ты. Приезжай ко мне домой, познакомься с сыном.

Всё сложилось.

Страшная, безумная мозаика сложилась в единую картину.

Холодная ясность накрыла с головой.

Страх ушёл.

Осталась только ледяная, всепоглощающая решимость.

— Конечно, милая, — сказал я, и голос мой звучал на удивление ровно, нежно, почти счастливо. Я даже смог выдавить подобие улыбки, будто она могла меня видеть. — Я уже выезжаю. Жди меня.

Я опустил телефон и посмотрел на Морозова.

Он смотрел на меня, не понимая, готовый снова броситься в водоворот действий.

Я лишь коротко, почти незаметно кивнул ему, вкладывая в этот жест всё: «Я всё знаю. Я всё решу».

Развернулся и побежал к выходу, не оглядываясь.

Я мчался по коридору, обходя полицейских и врачей.

Теперь я знал, куда ехать.

Теперь я знал, кто враг.

И я знал, что сделаю всё, чтобы вернуть дитя.

Ради Нади.