Глава 48. Руслан

Дверь в квартиру Наташи была приоткрыта.

Тихое гудение холодильника, запах лавандового освежителя и чего-то кислого, молочного.

Я толкнул дверь и тихо прикрыл за собой.

Картина, которую я увидел, была настолько сюрреалистичной, что мозг отказывался её воспринимать.

Наташа сидела в плетёном кресле-качалке, спиной ко мне.

На ней был розовый бархатный халат, как в каком-то дурном фильме.

Она качалась, тихо напевая что-то без мелодии.

На руках у неё, прижатый к груди, лежал ребёнок.

Завёрнутый в плотное одеяльце.

Он тихо, устало всхлипывал.

— Наташ? — произнёс я, заставляя свой голос звучать мягко, почти счастливо.

Она медленно обернулась.

Её лицо было бледным, без косметики, глаза — огромными, блестящими, пустыми.

В них не было ни удивления, ни радости.

Лишь отстранённое, безумное спокойствие.

— Руслан, — её губы растянулись в странной улыбке. — Ты пришёл. Посмотри на нашего сына. Он весь в тебя.

Она протянула его мне.

Мои руки сами потянулись вперёд, но я сдержался.

Внутри всё кричало, рвалось наружу.

Каждый мускул был напряжён до предела.

Ярость, ужас и жалость — всё смешалось в один клубок, который душил меня изнутри.

Я сделал шаг ближе, заставив себя улыбнуться.

— Как же так? — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал естественно, с лёгкой, любящей укоризной. — Я думал, ещё месяца два ждать? Ты же говорила...

Она не смутилась ни на секунду.

Её взгляд стал чуть более осознанным, но не менее безумным.

— Не доносила, — ответила она легко, как о погоде. — Стресс, знаешь ли. Врачи сказали, что так бывает. Но с ним всё в порядке. Абсолютно здоровый мальчик.

Она говорила это с такой уверенностью, что по коже побежали мурашки.

Это была не просто ложь.

Это была её новая реальность, в которую она поверила безоговорочно.

Я кивнул, делая вид, что принимаю это.

Взгляд упал на бутылочку со смесью на столике.

— А почему не кормишь грудью? — спросил я, играя в свою роль до конца. — Говорят, это полезнее. Или не хочешь грудь портить? — я попытался вложить в голос нотку лёгкой, супружеской шутки.

Она фыркнула, и в этом звуке было что-то от прежней, ещё здоровой Наташи.

— Не хочу портить, конечно. Да и смесь сейчас идеальная, весь состав сбалансирован. Не чета молоку.

Её ответы были отточены, как будто она заранее продумала их на все возможные вопросы.

Это было страшнее любой истерики.

— Может, вызовем врача? — осторожно предложил я. — Просто для осмотра. Чтобы убедиться, что всё действительно хорошо.

Её лицо мгновенно исказилось.

В глазах вспыхнула дикая, животная паника.

— Нет! — она резко прижала ребёнка к себе, и он заплакал громче. — Никаких врачей! Всё хорошо! Мы дома, мы вместе, и нам никто не нужен! Никто!

Для меня всё лишний раз подтвердилось.

Это был не её ребёнок.

Это был ребёнок Нади.

И женщина, сидевшая передо мной, была не просто одержима.

Она была опасна.

Для него. Для себя. Для всех окружающих.

Адреналин ударил в голову, прочищая сознание.

Ярость ушла.

Осталась только холодная, ясная решимость.

Нужно было действовать.

Быстро и чётко.

Я сделал вид, что соглашаюсь.

Я не знал на что способна Наташа, мне надо было быть очень осторожным.

Ради сына Нади.

Я начал осторожно к ней приближаться.

Наташа вздрогнула, прижала ребёнка к себе, взгляд стал диким, настороженным:

— Не подходи! Почему ты так долго ехал?

Я поднял руки в примиряющем жесте, сделал ещё один медленный шаг.

— Я знаю. Прости. Я был вне себя. От счастья. Просто… не мог поверить. Мне нужно было прийти в себя. Осознать, — осторожно опустился на колени в двух шагах от неё, чтобы казаться меньше, чтобы расслабить Наташу, показав, что я не несу никакой опасности, — позволь… позволь на него посмотреть. Пожалуйста.

Наташа немного расслабилась, но всё ещё крепко сжимала ребёнка.

— Он спит. Не буди его.

Я кивнул и тихо прошептал:

— Я не буду. Я просто посмотрю. Он… он правда на меня похож?

Её лицо смягчилось, на губах проскользнула слабая, усталая улыбка.

— Глаза. Глаза твои. И подбородок. Смотри, — чуть повернула ребёнка ко мне.

Я замер, напустив на себя вид, что рассматривал, а сам лихорадочно соображал, как мне забрать у неё ребёнка и отвезти его Наде.

Внутри всё сжимается от ужаса и жалости к этому крошечному дитя.

— Боже… Это чудо. Ты подарила мне чудо, Наташа. Я был слеп. Глупец. Я не понимал, что ты… что мы… — я провёл рукой по лицу, изобразив эмоциональное потрясение. — Прости меня. Я так тебя обидел.

Защита Наташи окончательно обрушилась.

Она жаждала этой любви, этого признания.

Женщина кивнула, её глаза наполнились слезами.

— Ничего… Ничего, Руслан. Главное — что ты теперь с нами. Мы семья.

Я очень медленно протянула руку и коснулся её пальцев, лежавших на одеяле.

— Да. Семья. И я буду о вас заботиться. Я обещаю, — сделал паузу, изучив её лицо. — Ты выглядишь такой уставшей, родная. Совсем измучилась без меня?

Мои слова попали в цель.

Наташа вздохнула, её плечи опустились, выдавая колоссальную усталость.

— Не спала… Всё боялась, что ему что-то нужно. Что не услышу.

Я качнул головой с нежностью и лёгким упрёком.

— Так нельзя. Тебе нужны силы. Мама должна отдыхать, — мой голос стал твёрже, но остался таким же ласково-настойчивым, — Дай мне его. Ненадолго.

Наташа инстинктивно отстранилась.

— Нет… — но уже не так категорично как раньше.

Я не убрал руку, говорил мягко, убедительно:

— Я же его отец. Я хочу его почувствовать. Хочу посидеть с ним, пока он спит. А ты… ты пойдёшь, приляжешь. Хотя бы на полчасика. Я обещаю, разбужу, если что. Или просто посижу здесь, рядом. Мы с ним побудем вместе. Мужская компания.

Я улыбнулся ей своей самой обаятельной улыбкой.

Наташа посмотрела на меня, и в её измученном сознании борьба между страхом и всепоглощающей потребностью в отдыхе и этой картине «нормальной семьи» длилась несколько томительных секунд.

— Ты… ты точно не уснёшь? Ты будешь смотреть за ним? Он маленький и ему нужна защита.

Я положил руку на сердце.

— Клянусь. Я буду просто сидеть и смотреть на него. И охранять ваш сон. Обоих. Иди. Отдохни. Ты заслужила покой.

Мои слова, мой тон, моя поза — всё дышало такой искренней заботой, что её последние сомнения растаяли.

Безумие отступило перед силой хорошо разыгранной лжи во имя спасения и любви.

Она медленно, почти неверующе, протянула мне ребёнка.

— Только будь осторожен. Держи головку, — прошептала Наташа.

Я принял драгоценную ношу, прижал к себе.

Мои руки не дрожали.

— Конечно. Спи. Я здесь.

Она постояла ещё мгновение, наблюдая, как я усаживался в кресло, устраивал ребёнка у себя на груди.

Потом, с глубоким, почти стонущим вздохом облегчения, поплелась в спальню.

Дверь за ней закрылась.

Я не двигался несколько секунд, прислушиваясь.

Затем встал, не издав ни звука.

Взгляд упал на дорожную сумку, стоявшую у двери — ту самую, с которой Наташа когда-то приехала к нему.

Осторожно, одной рукой поддерживая ребёнка, я расстегнул её, тихо вытряхнул содержимое.

Подошёл к комоду, схватил первую попавшуюся пелёнку, пачку подгузников, положил в сумку.

Затем завернул ребёнка чуть плотнее, уложил его в импровизированную переноску, пристегнул ремни, чтобы зафиксировать.

Умный малыш кряхтел, но не просыпался.

Я взял сумку, накинул её на плечо, другой рукой прижал к себе переноску с ребёнком.

Бросил последний взгляд на дверь спальни.

Оттуда не доносилось ни звука.

Я рванулся вперёд.

Мои руки, такие твёрдые и уверенные, крепко держали переноску с ребёнком.

Я прижал его к своей груди, чувствуя, какой он маленький и беззащитный.

Он немного заворчал от неожиданности, но не заплакал.

— Стой! — раздалось позади.

Я обернулся.

Наташа застыла в ступоре на секунду.

Её мозг, затуманенный безумием, не сразу осознал, что произошло.

Потом её лицо исказилось маской такой первобытной ярости и боли, что мне стало по-настоящему страшно.

Она издала звук, который сложно было назвать человеческим.

Нечто среднее между рёвом раненого зверя и человеческим воплем полного отчаяния.

— НЕТ! ОТДАЙ! ОТДАЙ ЕГО! — она бросилась на меня, царапаясь, пытаясь вырвать ребёнка.

Но я был уже у двери.

Выскочил в подъезд, не оглядываясь.

Её крики летели вслед, эхом отражаясь в бетонных стенах.

Я нажал кнопку лифта.

Двери, будто издеваясь, закрывались мучительно медленно.

Я видел, как она бежит по коридору с распростёртыми руками, с лицом, залитым слезами и безумием.

Лифт тронулся.

Я прислонился к стенке, тяжело дыша.

Ребёнок на руках плакал, испуганный резкими движениями и криками.

Я прижал его крепче, зашептал, сам не зная что:

— Тс-с-с, малыш, всё хорошо. Всё уже хорошо. Мы едем к твоей маме. Всё кончилось.

Я гладил его крошечную спинку через одеяло, чувствуя, как мои собственные руки дрожат.

Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди.

Лифт достиг первого этажа.

Я выбежал на улицу, к своей машине, крепко прижимая к себе самое ценное, что у меня было.

Я мчался по городу, нарушая все правила, держа одной рукой малыша, шепча слова утешения ему и самому себе.

Я вёз его к настоящей маме и это самое малое, что я мог сделать для своей любимой женщины.