Глава 49. Надя

Время потеряло смысл.

Оно растянулось в липкую, бесконечную ленту моих мыслей о том, что моя жизнь кончилась.

Я сидела на краю кровати, сжав в кулаках простыню, и не могла плакать.

Слёз уже не было.

Внутри была только чёрная, бездонная пустота, из которой доносился эхо моего собственного крика.

Где-то за дверью суетились врачи, голоса полиции звучали приглушённо и деловито, а Даниил Фёдорович пытался что-то организовать, его обычно спокойный голос срывался на высокие ноты.

Но для меня всё это было просто фоном, шумом за стеклом, за которым я осталась одна в полной, оглушающей тишине.

Мой мальчик. Моя кровь. Моя душа. Где ты?

Я смотрела на пустую кроватку и видела в ней всю свою беспомощность.

Всю свою никчёмность как матери, которая не смогла уберечь самое дорогое.

Мысли путались, цепляясь за безумные идеи: а вдруг его просто забрали на внеплановый осмотр?

А вдруг я всё перепутала и он не пропадал?

Но нет, это случилось, моего мальчика нет со мной.

И вдруг я услышала нарастающий шум в коридоре.

Голоса стали громче, но в них послышались ноты не растерянности, а какого-то невероятно взволнованного облегчения.

Кто-то бежал.

Дверь распахнулась с такой силой, что она ударилась о стену и я вздрогнула.

В проёме стоял запыхавшийся Руслан.

Он был бледен, как полотно, волосы всклокочены, на лбу блестел пот.

Дышал прерывисто, словно пробежал марафон.

И на руках у него, прижатый к груди, закутанный в одеяльце, был мой сын.

Я не помню, как вскочила.

Не помню, как оказалась перед ним. Мир сузился до точки — до его лица, его рук и этого маленького свёртка.

— Надя… — выдохнул он, и его голос сорвался. — Вот… вот он. Всё в порядке.

Он протянул сына мне.

Мои дрожащие, неуверенные ладони, приняли драгоценную ношу.

Я прижала ребёнка к себе, вдохнула его ни с чем не сравнимый запах и тут меня наконец прорвало.

Рыдания вырвались наружу, глухие, надрывные, исступлённые.

Я плакала, прижимая его к себе, чувствуя, как его тёплое тельце согревает меня, разгоняя ледяной ужас последних часов.

Я целовала его макушку, его щёки, его крохотные пальчики, бормоча что-то бессвязное, обезумила от счастья.

Потом подняла глаза на Руслана.

Он стоял рядом, наблюдая за нами, и на его лице было странным образом смешалось облегчение, гордость и бесконечная усталость.

Все обиды, вся горечь, вся ненависть, которые копились месяцами, — всё это испарилось в одно мгновение.

Передо мной был не тот человек, который предал меня.

Передо мной был человек, который только что вернул мне жизнь.

— Спасибо, — прошептала я. — Руслан… спасибо.

Он молча кивнул, его кадык дёрнулся вверх.

В палату вошли полицейские, за ними — Даниил Фёдорович.

Руслан вышел и примерно полчаса его не было в палате.

А затем вновь пришёл и мы снова остались одни втроём — я, он и наш сын.

Наступила тишина, наполненная только моим прерывистым дыханием и тихим посапыванием малыша.

Руслан подошёл ближе, заглянул в его личико, на его губах появилась улыбка.

— Какой он… чёрненький, — тихо произнёс он, и в его голосе зазвучала какая-то непонятная нежность. — И нос… не в Морозова, что ли?

Я подняла на него глаза и увидела в его взгляде вопрос.

— Надя, — начал было Руслан и я увидела в нём хватку хищника, — кто отец?

Я не могла лгать.

Не ему.

Не сейчас.

— Он твой, Руслан, — выдохнула я, не отводя взгляда. — Твой сын.

Он застыл.

Буквально остолбенел.

Его глаза расширились, в них мелькнуло непонимание, затем — медленное, мучительное осознание.

Руслан отшатнулся, будто от удара, и тяжело опустился на стул у моей кровати.

Его руки задрожали.

— Как?.. Когда? Почему не сказала?! — потрясённо проговорил он.

— Сразу как ты сказал, что расстаёшься со мной, — пригвоздив его одной этой фразой к месту.

Руслан встал с места и прошёлся по палате.

Затем вновь посмотрел на меня.

— Я не знаю, с чего начать. Со слов «прости»? Это слово сейчас такое пустое. Оно ничего не весит, — произнёс он тихо.

Руслан сделал паузу, посмотрел на свои руки, не в силах поднять на меня взгляд.

— Мне поставили диагноз. Не просто болезнь. Это что-то с митохондриями. Мелас-синдром. Звучит как приговор, да? Я сам не сразу понял. А потом… потом начал читать. И с каждым словом, с каждой строчкой мне становилось всё хуже. Это не лечится, Надя. Это можно только пытаться притормозить. А итог один.

Он сжал кулаки, а я даже дышать забыла

— Я видел, как ты смотришь на меня. Когда я просто уставал. Когда у меня болела голова. Ты всегда была чуткой, всегда была внимательной ко мне и заботливой. Но я начал видеть в заботе… жалость ко мне. Мне начало казаться, что скоро в наших отношениях будет только она. Одна сплошная жалость. А потом и отвращение. К слабому, к больному, к тому, кто тащит тебя на дно. Я не мог вынести этой мысли. Мысли о том, что ты будешь смотреть на меня и видеть… немощь. Обузу.

Его голос сорвался.

Руслан откашлялся и наконец поднял на меня глаза, полные отчаяния.

— И я придумал себе самый идиотский, самый чудовищный выход. Я решил уйти первым. Не дать тебе шанса меня бросить. Сделать так, чтобы ты возненавидела меня. Чтобы твоей последней памятью обо мне был не больной человек, а козёл, урод, который предал тебя с подвернувшейся под руку юбкой. Чтобы ты вычеркнула меня и пошла дальше. Счастливая. Свободная. К сильному и здоровому.

Он горько усмехнулся.

— Какое благородство, да? Какой идиотский, дешёвый пафос. Я решил, что спасаю тебя. А на самом деле… я просто струсил. Струсил признаться тебе. Струсил увидеть твой страх. Струсил быть слабым перед тобой. Лучше уж быть подлецом. Подлецом быть… будто легче, — Руслан тяжело вздохнул, — Наташа… Она была удобным вариантом для моей лжи. Она всегда была рядом, бизнес вели вместе. И она смотрела на меня так… как будто я всё ещё тот, прежний. Сильный. Я использовал её. Я знал о её… её чувствах. Я воспользовался этим, чтобы создать картину, которую ты не простила бы никогда. Я втоптал себя в грязь, Надя. Сознательно. Добровольно. Чтобы ты оттолкнула меня сама и не мучилась потом угрызениями совести.

Он замолчал на несколько секунд

— А когда ты сказала о ребёнке… я… я чуть не сорвался. Я почувствовал, что потерял тебя навсегда и ничего нельзя вернуть обратно.

— Наташа… — начало было я.

— У нас не было с ней ничего, хотя ей удалось манипулировать мною несколько месяцев, — поспешил ответить Руслан.

Я кивнула головой, я верила ему, в таких исповедальных минутах не было лжи

— Я думал, что поступаю как герой, — продолжил он. — А оказался просто трусом. Глупым, самовлюблённым трусом, который решил, что вправе распоряжаться твоей жизнью и твоими чувствами. Я отнял у нас обоих месяцы. Месяцы, которые мы могли быть вместе. Поддерживать друг друга. Готовиться к рождению сына. Я украл это у нас. И за это… за это мне нет прощения.

Руслан замолчал, опустил голову.

Вся ложь между нами рухнула, обнажив голое, истерзанное болью и страхом нутро.

Я слушала.

И во мне кипели самые разные чувства.

Шок от услышанного.

Гнев — да, гнев на него за его невероятную, чудовищную глупость.

Жалость к нему, к его страданиям.

Когда он замолчал, исчерпав всё то, что хотел сказать, в палате снова повисла тишина.

— Какой же ты дурак, — сказала я тихо, без упрёка, с какой-то бесконечной усталой нежностью. — Мы бы пережили это вместе. Вместе, Руслан.

Он поднял на меня глаза, полные надежды.

Он взял мою руку и прижался к ней губами.

— Прости меня, — выдохнул он. — Прости, если можешь.

— Я прощаю, — ответила я.

И это была правда.

Потом он посмотрел на спящего сына, и в его глазах снова появился страх.

— Я ушёл ещё и потому что это наследственное заболевание, передающееся от отца к сыну, дочери — носители. Я так хотел избежать этого! — сокрушился он.

У меня внутри всё дрожало от страха от такой новости, но я положила свою руку поверх его.

— Не бойся. Что бы ни было, доктора скажут, что делать. Мы справимся. Вместе.

Руслан сжал мою руку.

Мы поговорили, поняли друг друга и простили…

Руслан провёл с нами весь день.

Сидел рядом, молча наблюдал, как я кормлю малыша, как переодеваю его, как укладываю спать.

Он был счастлив, потому что обрёл сына, и разбит, потому что осознал цену, которую заплатил за своё малодушие одновременно.

Вечером, когда малыш уснул, а я начала клевать носом от усталости, он поднялся.

— Мне надо идти. Тебе отдыхать надо.

Он посмотрел на нас с таким обожанием и такой болью, что у меня снова сжалось сердце.

Он надеялся на воссоединение, на исправление ошибок.

Но он не сказал ни слова.

Не стал давить.

Просто наклонился, поцеловал меня в лоб, потом — в макушку сыну.

— До завтра, — прошептал Руслан.

И вышел.

Я слушала, как его шаги затихают в коридоре.

Впервые за долгие месяцы мне было не больно, а светло и тихо.