Глава 20

Красивый, успешный, одинокий…

Случайно попадает в руки старый журнальчик - желтая пресса меня любила когда-то.

Я был таким?

И не только я. Рядом фото того, кто когда-то был другом. Вернее, я считал его другом. Владимир Набоков. Я называл его Влад, как и многие.

В статейке сравнивают столичных холостяков. Просто пособие для девушек, мечтающих о статусном кавалере.

Витрина лучших самцов. Правда, тут не рассказывают о том, что такие самцы могут сотворить с этими девочками. Особенно, если девочки чистые и невинные. Но, справедливости ради, чаще на пути таких вот плейбоев встречаются ушлые дамочки, которым известны правила игры.

Если бы я женился на такой то… та встреча в ресторане могла бы мне встать гораздо дороже с одной стороны и дешевле с другой. Пришлось бы купить ей новую шубку, машину, бриллиантовое колье, кольцо, отправить на отдых в Майями или на Лазурный берег, может обошлось бы Мальдивами, но естественно, в самый дорогой отель для VIP-персон.

Потратился бы. Зато остался бы жив.

Из меня не вынули бы душу… Не хотелось бы вместо неё опустится на два метра под уровнем моря.

Почему люди говорят, что всё проходит? Пока на своей шкуре чувствую, что это обман. Не проходит.

Меняется – да. Может, притупляется. Но болит.

Как открытая рана, которая не затягивается.

Сейчас я уже начал понемногу чувствовать себя опять живым. Я могу дышать. Стал более-менее понимать это весной. Когда в лесу вокруг нашей обители подтаял снег и вылезли подснежники.

Такие хрупкие, почти неземные, нежные. Я опустился на колени прямо перед ними и просто смотрел. Цветы напомнили мне её, мою Алю. Несмотря на кажущуюся слабость – такие сильные! Шутка ли, пробиться сквозь снега, выжить, когда вокруг всё еще царит холод.

Тоненькие стебельки, хлипкие листочки, трепещущие от ветра и невесомые, крохотные, словно прозрачные бутончики, склоненные головками вниз.

Они на самом деле такие стойкие. Не боятся ни стужи, ни ветра, ни снега. Растут себе, зная, что могут порадовать глаз лишь случайного путника, такого как я…

Неприкаянного.

Почему-то подумалось, что такие цветы я мог бы принести на её могилу. Если её душа где-то там, если может увидеть, почувствовать, то… может она оценит этот знак? Но рвать их нельзя. Да и… смысл? Разве гибель этого лесного чуда будет иметь какой-то смысл? Ведь та, для кого я их сорвал бы уже не сможет увидеть.

Тем не менее я связываюсь с Агдамовым.

- Адам, есть просьба одна… не сочти за труд.

- Да уж не сочту, учитывая что приходится теперь и за твоей компанией присматривать.

- Я говорил тебе, брось. Я всё равно хочу всё продать. Мне ничего не надо.

- Мозги тебе вправить надо, - Адам буквально рычит в трубку. – Издеваешься? Неужели совсем всё равно? Даже Набоков тебя уже не заводит.

Набоков… Как ни странно, Набоков теперь действительно не заводит. Кто он такой? Да и вообще, что это всё мне теперь?

- Адам, просто помоги.

- То есть ты меня как в сказке за подснежниками сейчас отправил? – выслушав мою просьбу друг ёрничает. – Капризная принцесса ты, Марк. Понял? Ты хоть запятую правильно поставь.

- Какую? – реально не понимаю о чём он.

- Ясно, сказок детям не читал, да?

- Ну, детей у меня нет. Почти…

- В смысле, почти? Ты что там? Ты же в монастыре, вроде? Или… ты в женском?

- В мужском. Но я трудник, не послушник, так что… Но если ты об этом, то нет. Я… я один, - немного лукавлю, но это тоже пока не хочу раскрывать. – Так что за запятая?

- В сказке про подснежники принцесса, которая в лютый холод цветочков захотела, еще и правописанием занималась. Так вот ей дали предложение. Казнить нельзя помиловать. И она должна была поставить запятую. Сечешь?

- Казнить, нельзя помиловать, - а что такого?

- А то, если так, как ты сказал, значит всё, финиш, да? Человека приговорили.

- Ну, там же так получается, разве нет? – я на самом деле не понимаю. А может просто так привык казнить…

- Казнить нельзя, помиловать. Так тоже можно, понимаешь? По-ми-ло-вать! Когда уже это случиться?

- Что? – опять не понимаю друга, есть у него такая манера, иногда говорить загадками.

- Когда ты себя помилуешь, а? Сколько времени прошло?

- Три с половиной месяца, Адам. Уже…

Я говорю уже, хотя для кого-то может и всего. Я как-то три месяца живу без неё.

И самому это даже кажется чудом. Много работаю. Изматываю себя трудом. Мышцы на руках нарастил, старые рубашки придется выбросить.

Да и буду ли я их носить? Адам агитирует меня за возвращение. Но я не вижу смысла.

Мне хорошо и тут. Тут, в небольшой комнатке в общежитии для рабочих, я называю её келья, я могу быть с ней. С моей Алькой.

Да, я разговариваю с ней. Это не значит, что я сошёл с ума. А может и значит, мне всё равно.

Ночью мне кажется, что я обнимаю её и она обнимает меня.

Я вспоминаю, нет, не вспоминаю – помню! Закрываю глаза и представляю. Нежную кожу, изящную спину, тонкую талию. Она переживала, что не похожа на тощих моделей, да, наверное, плоской точно не была. И, возможно, при первой встрече в других обстоятельствах я бы это отметил и не взглянул бы второй раз. Но тогда, под тем прозрачным дождём я словно околдован был ею. Этой невыносимой женственностью. Плавностью. Тем, как темнели вишенки на упругих холмиках под влажным хлопком. У неё была потрясающая фигура, тонкая там, где надо, и пышная именно в нужных местах. А кожа… кожа светилась, тонкая, мягкая, нежная…

Я любил положив её на живот рисовать узоры на её спине, проводя подушечками пальцев по идеальному позвоночнику, мне так нравился золотистый пушок, который вился на шее, у самой кромки роста волос. Я обожал мелкие веснушки, которые появились на её спине летом.

Я не любил её.

Сейчас я это очень отчетливо понимаю. Не любил.

Я просто не умел любить.

Это была страсть, желание присвоить, обладать, желание иметь, которое было сродни желанию заработать еще больше бабла.

Желание, чтобы это всё было моим, принадлежало только мне, чтобы я имел на это тело эксклюзивное право.

Вот что это было.

Не любовь.

Сейчас это я понимаю очень и очень отчетливо.

Потому что именно сейчас я люблю.

Сейчас, когда её не стало я учусь любить. Сейчас, размышляя о том, что я делал, что сотворил, как вел себя, понимаю, что в моих действиях не было ничего от любви.

Жажда собственника.

Недовольство тем, что игрушка решила оставить хозяина, зажить своей жизнью. Посмела заявить, что не согласна на те условия, что я предложил ей.

Я не любил.

Но знал, что любовь она вот тут, совсем рядом, она ждёт своего часа. И стоит мне немного дать слабину – накинется, и тогда я стану рабом этого чувства.

Может быть поэтому я и срывался, поэтому пошёл на измену, которую и изменой-то не считал! Подумаешь – пар выпустил!

Это же для нормального мужика ничего не значит, да? Как-то мой приятель сравнил такой вот одноразовый секс с походом в туалет, мол, естественная нужда, ты же не оправдываешься каждый раз её справляя? Другой, смеясь оправдывался иначе, мол, в танце же ты дотрагиваешься до чужой женщины? Это тот же танец, просто вы соприкасаетесь другими частями тела.

Какая жесть. Да, наверное для нормального мужика – это нормально. А для нормального мужчины?

Это ведь разные вещи, мужчина и мужик. Теперь я это очень отчетливо понимаю.

Теперь я хочу быть мужчиной. Пока для себя. Потом…

Мне трудно представить, что какая-то женщина сможет так же проникнуть в меня, прорасти. Как мой Аленький…

За те несколько месяцев что я работаю в этой глуши, где одни мужчины женщин почти не вижу. Тут у нас их нет. В ближайший город я выбираюсь только пару раз. За эту пару раз успеваю столкнуться с вниманием слабого пола. Первая встреча с довольно симпатичной девушкой, которая недвусмысленно предлагает, причём, явно не зная кто я такой. Для неё я простой работяга из монастыря. Но… хочется и такого.

А мне не хочется. Ничего. Игнорирую, выслушивая ехидное замечание о том, как жаль, что такой экземпляр пропадает зря.

Да уж, я уже и экземпляр.

Вторая дама, так же случайно встреченная в городе, куда я еду вместе с таким же трудником еще более настойчива. Ну, тут мой коллега специально привез меня туда, где будут дамы, ему захотелось. А мне…

Нет.

Абсолютно. Как отрезало. Я понимаю, что даже не представляю себя с кем-то кроме Али.

Мне хватает её. Наших ночей.

Наверное я всё-таки сошёл с ума. Но мне плевать. Если ночью я могу любить её – мне плевать.

Ночь – это то время, которое я никому не отдам, оно моё, я отмаливаю его днями, погружёнными в труды.

Отмаливаю молчанием. Два месяца полной тишины. Прежде чем я снова начинаю говорить. Но говорю мало. Только с Адамом, с моим духовником и с недавних пор еще с одним человеком.

- Дядя Марк, ты чего? – голос парнишки возвращает меня в реальность, - всё хорошо?

- Нормально, малыш, всё нормально. Просто задумался, бывает.

Смотрю на ясноглазого паренька, Вовку, который некоторое время назад прибился к нашей обители.

Удивительно, какие витки делает судьба.

Я был первым, кто его тут увидел. Он стоял у ворот, дрожал…

Сказал, что мамку в больницу забрали, он хотел к ней пойти, и заблудился. Участковый местный потом сказал, что парень из посёлка, мать на самом деле в больнице, одинокая женщина, выросла тут, работает в городе в школе. Мальчишка у соседки оставался, соседка пожилая, не уследила.

Батюшка наш решил тогда парня у нас оставить, куда его домой, одного? С бабкой соседкой непонятно что, Еще и погода испортилась, весенние заморозки, а у нас еще несколько пацанов живут, из детдома сбежали. Вот он и остался. Почему-то я ему понравился, может потому, что я его по сути нашёл, а может потому, что я ему, как и другим ребятам сделал лук со стрелами, и учил стрелять?

Буквально на следующий день он спросил:

- А ты меня правда к мамке отвезешь?

- Отвезу, конечно. Сейчас чуть подсохнет дорога, а то развезло всё, еще застрянем.

- Санька говорит, у тебя машина большая.

- Большая, да…

Хорошо, что я взял не самый новый внедорожник, на котором в основном охрана ездила, не так бросается в глаза, не выдает с потрохами мой статус.

О том, кто я тут знает только настоятель. Но молчит, конечно. Не только потому, что счет монастыря пополнился несколькими миллионами не рублей. А потому что он действительно по-настоящему глубоко верующий.

- Дядя Марк, а ты… научишь меня тоже… ну, это… по дереву…

- Плотничать? Научу, конечно. Тебе сколько лет?

- Семь… почти… шесть с половиной.

- Подходит, мне столько же было, когда меня дед учить начал. Кстати, а у тебя кроме матери никого? Отец где?

- Он… погиб. Мама рассказывала, что он был хороший, добрый, но погиб. А больше никого нет.

Погиб… а может и не было никакого отца, ну, в смысле, залетела, а он сказал – извини. Такое же тоже бывает?

Смотрел тогда на мальчонку и душа рвалась на части… Неужели у меня никогда не будет такого вот… славного парня? Или…может всё-таки я когда-нибудь смогу забыть?

Сердце сжималось. Давило грудь. Снова не вздохнуть было никак. Челюсти сжимал с силой…

Прости, Аленький… прости. Не буду думать о таком. Мне нельзя. Не буду.

Через пару дней собрался, повез парня в областную. По дороге заехали в магазинчик, что там можно в больницу? Взял яблоки, мандарины, печенье овсяное, соки, кефир – Вовка с сознанием дела показывал, что мама любит. Молодец, мама, правильно парня воспитывает, должен уметь за женщиной ухаживать.

Нас пропускают в отделение, заходим в палату.

- Мама!

- Вовка, сынок!

Смотрю на девушку и, кажется, прошлое меня догоняет, лупит, обухом по черепушке…