Глава 23
Папа…
Хороший вопрос.
- Ты же говорил, что твой папа погиб?
- Это мама так говорила. Так что? – смотрит сурово. И почему-то у меня сердце щемит.
Я не думал о детях. Вернее, думал – когда-нибудь. Кажется, каждый нормальный мужик думает именно так – когда-нибудь. Они будут. Но… где-то там, в будущем. После того как ты остепенишься, поймешь, что всё заработанное тяжким трудом надо будет кому-то передать. Ну и, еще все думают про пресловутый стакан воды. Чушь это всё, конечно.
Стакан воды. У меня столько бабла, что я могу до трехсот лет содержать прислугу, которая не то, что стакан воды, бочку лимонада прикатит в любой момент.
Не в стакане дело. Дело в том, что…
Появляется женщина, которую ты хочешь видеть беременной. И ты примериваешь на неё это состояние. Представляешь, как её идеальная фигурка становится еще более идеальной с животиком. Грудь наливается, бедра становятся шире… Это же так бывает?
Аля немного комплексовала от того, что она не такая тощая, как многие дамы, которых она часто видела в моём кругу. Да, почти все жены и любовницы партнёров по бизнесу, конкурентов, просто тех, кто близок по статусу в прошлом имели отношение к модельному бизнесу. Ну, или считали, что имеют. Положение обязывало. Девяносто – шестьдесят – девяносто. Иногда и меньше. И да, я тоже залипал на такие фигуры. Эталонные. Отшлифованные в зале, а порой и хирургами. Нравилось видеть рядом такое вот подобие совершенства.
Именно подобие. Потому что Аля не была такой. И была совершенной.
И я мечтал, что когда она забеременеет, то её пышная грудь станет еще аппетитнее. И вся она нальётся соком.
- Ты чего завис? – паренек вырывает меня из мыслей, которые накрывают, причиняя лютую боль.
- Вовка, я бы, на самом деле был бы не против стать твоим отцом. Ты отличный парень.
- Так ты он или нет?
Молчу, разглядывая его. Не могу сказать, что копия. Он вообще больше на мать похож. Но глаза…
- А если да?
Отвечаю и тут же получаю такой мощный прилёт в челюсть! Ого! Парень то, оказывается, совсем не промах!
- Ты! Ты!... Ненавижу тебя! Из-за тебя мамка болеет! Всё из-за тебя! Хочу, чтобы ты умер! А она… она…
И ревёт, ревёт белугой просто… слёзы и сопли рукавом размазывая. А я сижу перед ним на корточках, и меня снова словно размазывает по асфальту.
Лучше бы и размазало.
Из палаты выбегает Кристина, вырываясь из рук медработников.
- Пустите меня! Вовка! Вова…Сынок!
- Мама!
Он бросается к ней обнимает за ноги, она опускается, буквально падает на пол перед ним, обхватывая руками.
- Крылова, успокойтесь, встаньте, вам… вам нельзя…
Не слушает, глаза закрыла, слезы текут ручьём.
Я двигаюсь к ним, стараюсь выглядеть уверенно, спокойно.
- Кристина, я вам ничего плохого не сделаю. Я тут случайно оказался. Но… нам нужно поговорить.
- Уходите. Я не буду с вами разговаривать.
- Это важно. Это касается вашего будущего, вашего здоровья. Я могу помочь, у меня есть деньги.
- Мне ваши поганые деньги не нужны. Убирайтесь.
- Вас можно вылечить. Подумайте, что будет с вашим сыном, если вы…
Кидает взгляд, словно острое копьё, которое впивается прямо в душу. Застревает. Но не кровоточит. Уже нечем.
Тут я не трачу никаких душевных сил. Я просто принимаю решение помочь и всё. И она мою помощь примет, потому что заведующий очень правильно подсказал болевую точку, на которую я должен давить.
Сын. Её сын. Мальчик Вовка.
Она молчит, глаза опускает. А паренек вцепился в неё мёртвой хваткой.
- Где мы можем поговорить с Кристиной? - Обращаюсь к доктору и медсестре, которые вышли из палаты вместе с Крис.
- В ординаторской сейчас никого. Я провожу.
Протягиваю Кристине руку, но она игнорирует, встает сама еле-еле, опираясь на мальчонку, который уверенно её держит.
- Вов, ты можешь посидеть тут, пока мы с мамой… или… девушка, есть тут у вас буфет какой? Может, покормите его? Я оплачу.
- Я пойду с мамой! – напоминает мне кого-то это упрямство, сильно.
- Сынок, нам… нужно…
- Малыш, пойдем со мной, в сестринскую? У меня там есть какао и булочки, свежие, вкусные.
- Я не малыш. Мне семь лет… будет скоро.
Я еще раз пытаюсь осознать его возраст – почти семь лет. Неужели так много прошло времени?
Так давно мы с Набоковым были друзьями.
Хреновый из меня получился друг. Очень хреновый.
Ординаторская небольшая, но довольно уютная. Прохожу к окну, потираю руки – время тяну. Не знаю, с чего начать.
- Вы говорить хотели, говорите.
- Торопишься? – поворачиваюсь, разглядываю её. Не нагло, удивленно скорее. Не могу сказать, что она не изменилась, конечно. Но… в неё сохранилась всё та же хрупкая, ранимая красота.
Тоже похожа на подснежник… Как и Аля…
Хотя типаж не очень похож. Аля повыше ростом, и фигура аппетитнее. Крис и тогда была худосочной. Обе светловолосые, ясноглазые. С пухлыми губами. Но Аля более утонченная, как любил говорить тот же Набоков – породистая. Хотя в Крис тоже чувствовалась порода.
Сейчас в ней чувствуется боль. И слабость. Хотя она изо всех сил пытается казаться сильной.
- Хватит, Марк. Вы будете издеваться, как всегда? Вы настолько… настолько уже опустились, да?
- Прости, я не издеваюсь. Я реально могу и хочу помочь.
- Как? Чем? Я умираю…
- Нет. Я в курсе, что шансы есть. И если они есть – ты их получишь.
- С чего такая щедрость? Совесть стала мучить?
- Считай, что так.
- Ничего я считать не хочу. И помощь мне не нужна. Если я умру, то…
- Твоего Владимира в детдом отправят.
- Я знаю. Его берут в наш. Я уже там была. Договорилась. Там не так плохо. Есть спонсоры, помогают. Есть шанс, что он попадёт в семью.
- То есть… ты откажешься от помощи? Ты готова умереть и оставить ребёнка?
Молчит. Но я вижу крупную каплю, сползающую по щеке.
- У него же есть отец.
- Нет у него отца, Марк. Нет. Ясно? – смотрит с ненавистью, с вызовом.
- Крис, я же вижу…
- Ничего ты не видишь, понял, Златопольский? – она даже на «ты» переходит, хотя до этого старалась держать расстояние. – Вовка мой сын! Только мой! И если ты… если ты только посмеешь ему рассказать…
- Тебе будет уже всё равно, Крис, ты умрёшь.
- Сволочь ты. Мразь. Что тебе вообще от меня нужно? Зачем ты появился? Зачем? Ты… ты всю жизнь мне сломал… Ненавижу!
Падает на диванчик продавленный, руками закрывает лицо.
Всё, что она сказала – правда. До последней буквы. Только… я, наверное, еще хуже, чем она определила.
Подхожу, сажусь на корточки перед ней. Потом на колени встаю.
- Кристина, - сам свой голос не узнаю, - может быть ты мой единственный шанс что-то в жизни исправить. Я хочу, чтобы ты жила. Слышишь? Я всё, что нужно будет отдам, и даже больше. И ничего взамен не попрошу. Честно. Прими помощь. Подумай. Я не принуждаю ни к чему. Хочешь, привезу сюда нашего батюшку, поговори с ним.
- Зачем тебе это всё? Что ты хочешь?
Моя очередь молчать. Но ненадолго. Потому что я уже на этот вопрос ответил.
- Ничего я не хочу для себя. Разве что… столько дерьма я за свою жизнь сделал. Правда. Но еще не время камни собирать. Я хочу хотя бы попытаться сделать что-то хорошее…
- Индульгенцию себе покупаете? – говорит хрипло, горько.
- Да, - тут я честен, отпущение грехов покупаю, именно. – я хочу доброе дело сделать. Дать тебе шанс. Тебе и твоему сыну.
- А если я приму помощь, что будет?
- Для начала поедем в Москву, к хорошему специалисту. Покажем тебя. Поймем, какие шансы, есть ли возможность лечится тут.
- А если нет?
- Значит вы с Вовкой поедете туда, где есть.
- А вы?
- Что я? – не очень понимаю вопроса.
- Вы… - алая краска ложится на её впалые щеки. – Вы будете с нами? Вы…
- Я буду с вами, если это будет нужно. Если нужна будет помощь. Я же объясняю, мне от тебя ничего не нужно.
- А… Набоков? Вы… ты ему расскажешь?
- О том, что у него растёт такой замечательный сын?