Глава 29

Моя жена умерла.

Да, да… девушка, женщина, которую я сейчас вижу перед собой – это не моя Алька. Нет.

Моей Альки больше нет. Я сам её уничтожил. Убил. Растоптал.

Знаю.

Поэтому…

Вообще, в последнее время крайне тянет философствовать. Видимо, выхода энергии не хватает. Мужское начало спит. Похоронено, поэтому…

Философ просыпается во мне. И я начинаю рассуждать.

О простых вещах.

Всё можно исправить в этой жизни, хотя бы попытаться. Всё можно исправить.

Кроме одного.

Смерть. Вот самое постоянное в нашей жизни. Вот то, что не поддается никаким корректировкам.

Она приходит и забирает у вас самое дорогое. И вы уже ничего не можете исправить. Никогда.

Да, да, это страшное слово так же работает в связке с ней. Если смерть, то никогда.

Никогда больше вы не увидите, не почувствуете, не надышитесь, не поговорите, не дотронетесь… Не сможете сказать – прости. Не сможете сказать – люблю.

Не сможете ничего сказать.

Смерть.

То, во что невозможно поверить. То, что оказывается страшно реальным, когда вы сталкиваетесь с ней.

Я не мог поверить в то, что Али больше нет. Не мог, когда услышал в первый раз. Не мог, когда был поставлен перед фактом.

Не мог в морге, когда увидел то, что осталось от моей любимой.

Не мог в храме, у гроба.

На кладбище тоже не мог.

Для меня она осталась жива. Просто ушла. Куда-то ушла на время. И я все ждал, когда же вернется.

И дождался…

Невеста Набокова. Тина…

Нет, я ждал от него чего-то подобного.

А вот от неё…

Не знаю. Хотелось верить, что всё-таки Аля не будет настолько со мной жестока.

Нет, я не обвиняю.

В нашей истории единственный обвиняемый – это я.

Чувствую, как дрожит её рука, когда я наклоняюсь, чтобы поцеловать.

Такие тонкие пальцы…

Не могу понять, почему она так похудела? Она вроде бы не больна. Неужели и так бывает после родов?

Мне нравилась её фигура, женственные изгибы.

Не могу не вспоминать. Всегда стоит перед глазами её лицо тогда, в наш самый первый раз. Как она стеснялась своего тела. Не меня- тела, которое я увижу и которое, по её мнению, не было таким уж идеальным. Глупая малышка. Для меня – было. Нежная, мягкая, сладкая. А главное – главное эта мысль, которая пробирала до печенок, которая заставляла всё мужское во мне ликовать, петь, орать, бесноваться. Она моя! Она только моя! Никому до меня не принадлежала! И не будет!

Кожа нежная, как лепестки роз, как приятно было водить по ней кончиками пальцев разгоняя мурашки. Прижиматься губами, оставляя свое клеймо, тавро. Трогать, сжимать, гладить, ласкать. Мучить и себя и её невозможно медленной и сладкой прелюдией. Целовать и прикусывать, зализывать. Брать, присваивать, метить. Себе самому оставлять путеводные зарубки на будущее: когда я целовал тут – ей было хорошо, а вот тут она вскрикнула, а после этого расслабилась, раскрылась, отдалась.

Она отдавалась мне так открыто, так страстно, самозабвенно. Доверяя.

Абсолютно доверяя. Полностью. Отзываясь на все мои движения, на каждый взгляд, касание, поцелуй.

Она так хотела… нет, не угодить. Любить.

Любить она хотела, и быть любимой.

Как она дрожала в моих руках, взлетая на вершину чувственности! Как доверчиво вверяла своё наслаждение, позволяя мне в полной мере получить удовольствие от её блаженства!

Какой податливой, ласковой, чуткой была!

Как сама с радостью училась дарить удовольствие мне!

И какой дьявол нашептал мне о том, что я не должен довольствоваться только одним блюдом на этой пирушке? Какой демон вложил в мою голову мысль о том, что я могу иметь и любимую женщину и других, не любимых, даже не желанных. Тех, с кем удовлетворю другую страсть – эгоизм. Проклятое эго, кричащее о том, что глупо брать только один пирожок с полочки, когда их там десять, даже если это твой любимый с вишней, а остальные с картошкой, которые ты видеть не можешь.

Я повелся. Поступил как полный мудак.

Я предал свою любовь.

Предал её любовь.

Предал нас.

И вот теперь пожинаю плоды. Собираю камни.

И вспоминаю, как когда-то был счастлив.

Хочется вернуть всё это.

Хочется вернуть её.

Но я прекрасно понимаю, что это практически невозможно.

И всё-таки я везучий парень. Я смог перехитрить судьбу. Даже смерть не стала для меня преградой.

Я могу сказать ей – прости. Могу сказать ей – люблю. Могу видеть. Дотронуться.

Быть рядом. По крайней мере в одном городе. На одной планете, чёрт возьми…

Не знаю, сколько я смотрю на неё. На девушку Тину.

Это уже не прилично?

Вижу её страх. Она пытается его прятать, очень старается сохранять спокойствие. У неё почти получается. Почти…

Любимая… как же мне хочется…

Хочется наплевать на всё, сделать шаг, обнять, прижать, забрать, утащить в свою берлогу.

Заявить свои права на неё. Права, которые по гражданскому закону у меня есть.

Права, которые по закону жизни и Бога я потерял…

Набоков ухмыляется нагло. Этого подонка забавляет ситуация. И я его понимаю. У нас война, не на жизнь, а насмерть. Давно.

Противостояние.

Мы словно играем в шахматы, и сейчас он ведет. Он сделал важный ход. Сильный ход.

Думает, что выиграл эту партию. Наслаждается своей победой.

Пусть. Он ведь и правда сейчас в выигрыше.

Хороший вопрос он задал.

- Где твоя супруга, Марк, я так понимаю, эта девушка просто одноразовая спутница? – сказал так, как будто ему безразлично, но я чувствую – совсем нет. Голос тверд, но всё равно выдает его состояние.

Малышка Агдамова, стоящая рядом со мной, дернулась. Мне её очень жаль. Бедняга, она совсем не виновата, что попала в этот замес. И Адам получит у меня за то, что вот так взял и подставил это невинное дитя.

Я смотрел на Алевтину… Имя-то какое, боже мой! Тина… да, да… Тина. Не оторваться. Опутала точно как тина и тянет на дно.

Я ответил на его вопрос, не спуская глаз с его невесты.

- Моя жена умерла, Влад…

Повторяю эти слова, а сам думаю не о смерти. О жизни…

Почти не замечая стоящих рядом со мной. Я весь в ней. Провалился. Пропал.

- Как, и эта тоже? Ты просто Синяя Борода, друг… - Набоков пытается шутить, но я считываю его безумный страх.

Кристина. Его Кристина. Вот причина, по которой он сейчас тут. Вот причина, по которой с ним сейчас стоит рядом эта женщина, прекрасная как греческая богиня.

Только не любви. Войны.

Она тоже хочет воевать. Все хотят воевать. А я… наверное, готов выбросить белый флаг.

- Влад, может закончим играть в игры? Если ты говоришь о той женщине, с которой меня связывает брачный договор – она сейчас в Израиле на лечении. И ты это знаешь. Она там не одна. Вместе с ней её сын. Владимир.

Вижу, как сжимаются его челюсти. Дрожит уголок губы. Нервный тик.

- А моя жена умерла. Прошел год и почти девять месяцев со дня её смерти.

Я снова смотрю на Тину. Её взгляд нельзя прочитать. Закрылась. Как книга. Как ящик Пандоры. Интересно, осталась ли там надежда? Для меня, наверное, нет.

Но я был к этому готов. Был.

Пока не увидел её вот так. Близко-близко. Теперь я не готов думать о том, что надежды нет.

- Марк, всё в порядке? Ты задерживаешься, мы с Ясминой ждём, и Ева, кажется, заскучала. – Агдамов подходит как всегда вовремя. – Привет, Влад.

- Привет, Адам. Красивые у тебя девочки.

- Это не девочки, Набоков, это моя дочь и её близкая подруга.

- Ну, не мальчики же. – Влад ощеривается, его ухмылка наглая, словно ждёт, когда мы сорвемся. Но я сегодня намерен вести себя пристойно.

- Ты меня понял, - жёстко пресекает Агдамов, задерживает взгляд на стоящей рядом с Владом даме. На Тине. Алевтине.

Меня потряхивает слегка, взгляд Агдамова непроницаемый. Он умеет держать лицо, конечно. И конечно всё знает. И пазл складывает.

- Так мы идём? Влад, почему бы тебе и твоей спутнице не сесть за один столик с нами? Как раз два места.

- С удовольствием.

Набоков приобнимает Тину за талию, нарочито прижимая к себе, ухмыляясь мне в лицо.

Его ход. Он понимает это и делает. И куда нас заведет эта шахматная партия?

Мы садимся за стол.

Сегодняшний банкет посвящен закрытию важного форума. Новые технологии, новые возможности. Всё новое. Всё, что приносит деньги тем, у кого их и так до хрена.

Что нужно Набокову? Мои деньги? Всё? Или часть?

Я готов. Я разделил капитал, отдав довольно приличную сумму Кристине – на лечение, хотя оно почти закончено и она стремительно идёт на поправку, но мало ли, рецидив всегда возможен. Потом, я хочу обеспечить будущее её сына. Я считаю себя в ответе за него.

Часть средств я перевел еще на один важный счёт, мне они уже не принадлежат.

А все остальное…

Если Набоков захочет я отдам. Не задумываясь.

А если не захочет? Предложу сам.

Есть предложения, от которых не отказываются.

Официальная часть мероприятия проходит быстро. Гости пьют, едят, обсуждают прошедшие и предстоящие сделки.

Только за нашим столом почти гробовое молчание. Только иногда щебечет дочь Адама со своей подружкой, и сам Агдамов вставляет пару реплик о тех, кто заключил наиболее выгодные контракты.

Я все еще сканирую взглядом невесту Набокова. И как только небольшой оркестр начинает играть что-то медленное, встаю, подавая ей руку.

- Ты позволишь пригасить твою девушку, Влад.

- Это будет тебе дорого стоить, Златопольский.

- Я готов отдать всё за один танец с прекрасной дамой.

- Ты сам предложил. Всё. Марк. Ты отдашь всё.