Глава 30

Он меня узнал. Конечно, узнал! И как я могла надеяться, что не узнает?

И ведёт он себя так спокойно, потому что для него это нормально.

Марк умеет держать лицо. Всегда умел.

Набоков, наверное, не пошёл бы на этот спектакль, если бы не был уверен в выдержке Марка.

А вот у меня выдержка заканчивается. Совсем.

Не могу. Не справляюсь. Думала, что получится. Но нет.

Мне очень тяжело.

Встреча с ним. Глаза в глаза. А меня клинит, потому что он не один. С ним какая-то девочка – колокольчик. И кто она ему? Почему они вместе?

Может… может ему уже давно плевать на меня? Ну, увидит, что не умерла, ну скажет – и что? Ты хотела быть мёртвой – будь ею. Хочешь воскреснуть – доказывай, что ты это ты. Сама.

Дрожу. Мурашки бегут, хочется себя руками обнять, согревая, защищая.

Зачем мне всё это? Зачем?

Просто потому, что мне надоело жить, оглядываясь? Надоело ждать, когда придут люди, которые начнут задавать вопросы? Когда придёт мой муж, который имеет все права на меня и скажет, что забирает моего ребёнка? А меня…Со мной что угодно может сотворить. У него столько денег. А я всё равно мертва.

Я думала об этом. Боялась этого.

А бабушка всё чаще начала заводить разговор о том грехе, страшном, жутком, в котором мы живём… Она вообще странной очень стала как раз после рождения Златки. Все причитала, как теперь жалеет о том, что мы сотворили…

- Я это сотворила, бабуль, я! Только я! Я и буду отвечать.

Я пыталась её успокоить, на какое-то время хватало, но…

Правда, в последние месяцы она словно смирилась, что ли.

А вот я – наоборот.

Поэтому, наверное, и появление Набокова восприняла как благо.

Я хотела воскреснуть. Вернуться.

Что хотел Набоков – всё ещё загадка.

Сам он говорил, что хочет, чтобы Марк страдал.

А будет ли он страдать? Не всё ли ему равно? Вон уже, новую жертву держит рядом. О жене больной забыл.

Вижу, как ярость накатывает на Набокова, когда Марк заговаривает о Кристине. И о её сыне.

О сыне Набокова, о котором тот предпочитает не говорить.

Подходит Адам Агдамов, я его хорошо помню – лучший друг Марка, настоящий друг – если только в из кругу бывают реально друзья.

Почему-то когда Адам говорит, что девушка, стоящая рядом с Марком это подруга его дочери я выдыхаю.

Ревность? Нет! Нет!

Да… да чёрт возьми! Ревную!

Злорадно думала о том, что Марк ушёл жить в монастырь. Язвила сама с собой, мол, так ему и надо…кобелю. Слово бабушкино, не любимое мной, но точное.

Натаскался, Марк? Налюбился? Вот и сиди, кукуй…

Только не думала, что он ведь сам себе эту казнь выдумал! Никто не заставлял? Значит, его решение уйти, пусть не послушником, не иноком стать, просто рабочим, но всё равно, в строгости жить…

Это он сам для себя наказание выбрал.

Мог бы спокойно остаться в столице, месяц для приличия повздыхать в трауре, а потом опять, во все тяжкие…

А он…

За столом еле сижу. Всё еще потряхивает.

Он близости Марка.

И от непонимания в какие игры играют эти двое.

Мной играют. Хотя позволения я не давала. Ни одному, ни второму.

Но Набоков сильно много на себя берет. Особенно, когда Марк спрашивает у него разрешения пригласить меня на танец.

- Ты позволишь пригасить твою девушку, Влад.

- Это будет тебе дорого стоить, Златопольский.

Интересно. Мне противно, что Влад так говорит. А Марк…

- Я готов отдать всё за один танец с прекрасной дамой.

Отвечает, и смотрит на меня. Ласково так смотрит. Почему-то этот его взгляд напоминает о прошлом.

О том, как смотрел раньше. Как на несмышленого ребёнка смотрел. Еще в то время, когда только начиналось всё у нас. Когда цветы дарил, водил в рестораны. Когда просто любовался мной, даже не трогал.

Я ведь и не понимала, что я для него просто игрушка. Не живой человек, с мыслями, с принципами, со своим мнением. Я просто игрушка, в которую он играет пока его это забавляет.

Потом почему-то он решил, что игрушка ему дорога, что он её любит. Но вместе с тем отказаться от других игрушек оставив себе только эту, любимую, не смог. И сломал в итоге.

Вернее, попытался сломать. Я ведь не сломлена, так?

- Ты сам предложил. Всё. Марк. Ты отдашь всё.

- Хватит, Влад. Ты не можешь торговаться тем, что тебе не принадлежит! Я сама буду решать с кем мне танцевать.

Встаю несмотря на то, что меня бесит ситуация. Бесит Влад, и его игры. Бесит Марк, и то, что он безропотно готов играть по правилам Набокова.

Набоков сам виноват в своих проблемах. Сам пусть их и решает. Поможет мне справиться с Марком, если будет нужно – помощь приму. Не поможет – я и сама справлюсь.

Я теперь сильная. Я не дам никому мной управлять!

Почему-то вспоминаю Новый год. То, что загадывала когда-то…

Хотела стать другой. Очень хотела измениться. Стать сильной, независимой, взрослой зрелой… И хотела встретиться с Марком.

Что ж… мечты сбываются, да?

Только я думала, что пройдет много лет. Да и не такая уж я независимая. Не слишком взрослая, да и не зрелая еще.

Да, я стала матерью. Материнство женщин сильно меняет. Ради дочери я на многое пойду.

Еще я мечтала, чтобы Марк захотел меня вернуть, чтобы весь мир к моим ногам! А я сказала бы ему, что предатель мне не нужен…

Готов ли он весь мир к моим ногам? И… нужен ли мне этот мир? И этот предатель?

Его ладонь на моей спине, рука в руке. Он так близко. Но между нами довольно большое расстояние. Сохраняет приличия.

Ненадолго. Несколько тактов, он уводит меня в танце все дальше, прижимает всё крепче. Кажется, сейчас я начну задыхаться.

От близости. От ужаса. От желания сделать ему больно.

Я так хочу сделать ему больно!

Стереть улыбку с его лица! Но ведь он не улыбается!

Смотрит серьёзно. Очень.

А у меня сердце грохочет как пулемет, строчащий по врагу, бегущему в атаку.

- Успокойся, Аля. Ничего плохого я тебе не сделаю.

Что? Он думает, я боюсь его?

Молчу. Презираю.

- Ты очень красивая. Нереальная.

И эта реплика без ответа.

- Я знаю, что обещал тебе Влад. Знаю, что ты хочешь вернуться. Снова стать собой. Ты думала, что я буду мешать, что я… Что я могу сделать что-то с тобой, или с твоей… с нашей дочкой…

Сердце пропускает удар. Он знает о Злате? Откуда? Откуда он вообще всё обо мне знает?

- Я сделаю всё, чтобы ты жила спокойно, свободно и счастливо. Ты и наша дочь. У вас будет всё. Вы ни в чем не будете нуждаться. Если нужны гарантии – они будут.

Молчу, просто пытаясь переварить всё, им сказанное.

Это шок. Меня словно ледяной водой окатили. На морозе. Сердцебиение шкалит, на пределе. Между нами искрит. Кровь по венам с гиперзвуковой. Шум в ушах. Закладывает. Давит. Кажется, в обморок грохнусь просто.

- Я ведь люблю тебя, Аленький, ты еще не поняла? Я тебя очень сильно люблю…

Это как последняя капля, которая превращает тихий омут в бурный горный поток. Шквалом несутся эмоции, чувства, гормоны.

Адреналин вскипает и пенится.

Вырываюсь, стою в глаза ему глядя. Ярость топит мозг. Алое марево перед глазами.

- Что ты знаешь о любви, предатель? Что? Ты? Знаешь? О любви?

Отталкиваю и сама отталкиваясь от него бегу. Каблуков не чувствую, ног не чувствую, не понимаю куда и зачем.

Чудом выруливаю у дамской комнаты, залетаю, закрываю дверь. Стекаю по ней вниз, зажимая виски ладонями.

Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу!

Господи… я всё еще его люблю…

«Что ты знаешь о любви?»

Обвинение в её словах, в её глазах… Теперь, родная, я знаю много.

Даже то, что и такую тебя, новую, чужую, далекую – люблю.

И боль твоя – сильнее моей боли.

И хочется помочь. Только бы понять – как.

Даю Альке убежать, хотя всё равно подрываюсь за ней. Не затем, чтобы удержать – защитить.

Перед закрытой дверью торможу.

Голову опускаю…

Вот теперь накрывает по полной.

Адова пелена перед глазами.

Набоков.

Какого же хрена ты влез в это дело, любезный мой друг?

Отомстить решил, да? Так мсти мне! Мужик! Мсти мужику!

На хрена ты пошёл к этой девочке? Зачем же ты её, маленькую, слабую, сюда приплел?

Чёрт, я ошибаюсь, она не маленькая, и не слабая. Сейчас уже нет.

И всё же Набоков, ты не прав!

Тебе бы, идиоту клиническому давно уже в Израиле быть, рядом с сыном! И пытаться прощение вымолить у той, которую любил, которой жизнь сломал.

Владимир выходит в коридор, оглядывается, ищет Алю. Видит меня.

Ухмыляется надменно, победителем себя чувствует.

Жду пока подойдет ближе.

- Что, Златопольский, флешбэки ловишь?

Сказал бы я тебе…

Но кулак объяснит быстрее. Резкий удар. В монастыре я не только плотничал, я еще и заготовкой дров занимался. Помахать топором на свежем воздухе – никакой фитнес рядом не стоял. Удар получается довольно мощный, и резкий. Владимир не успевает закрыться. Хруст – по ходу нос сломан. Еще и головой прикладывается, падая.

Охрана тут же подрывается, спешат к нам. Агдамов тоже на месте, рядом.

- Марк, твою ж дивизию… Нельзя тебя в приличное место привести! Просто трэш. Разочаровываешь.

- Ему полезно немного полежать. В коме.

Разминаю пальцы, а сам прислушиваюсь.

Всхлипы за дверью. Аленький плачет.

Чёрт. Её боль ранит больше чем боль собственная. Да я давно и не чувствую никакой боли.

Давно. Наверное, с тех пор как понял, что её больше нет.

А может… Может наоборот, когда узнал, что есть?

Это потом мне стало казаться, что я знал всегда. Просто отпустил. Не туда, не за горизонт, не в рай. Отпустил на волю, как птичку из клетки. Чувствовал, что она здесь, со мной, на этой земле осталась. Просто ей нужна свобода и я ей эту свободу дал.

Еще тогда, в храме, когда отпевали, чувствовал что это неправильно. И бабушке её дурно стало. Потом, уже в монастыре с духовником разговаривая признался – не могу. Не могу за упокой свечи ставить, словно живую её хороню. Отец Александр сказал – значит не делай, если не чувствуешь. Просто о душе молись и всё.

Потом этот визит в Ялту. После того как узнал, что Аленький малыша ждала.

Беременная девушка, которую я за призрака принял.

Реальная девушка.

Нет, тогда у меня и мысли не было, что это Аля! Не сумасшедший же я? Ведь Али нет? Погибла она? Да?

А чуть позже стал слышать плач ребёнка.

Позвонил одному очень хорошему специалисту. Решале. Это, конечно, был не совсем его профиль, но…

Ему очень быстро удалось всё выяснить. Буквально за пару дней.

Он восстановил цепочку событий, поведал мне. И я…

Я охренел. И обрадовался.

Хотя хотелось вздернуться от эмоций переполнявших.

Очень больно чувствовать себя ублюдком, который довел любимую женщину до того, что она решилась бежать, бежать нося под сердцем ребенка, рискуя всем.

Больно чувствовать себя гнидой, из-за которого эта единственная, самая дорогая и любимая погибла, лишив жизни и нерожденного малыша.

Да, это больно.

Еще больнее осознать, что ты тот ублюдок, который заставил любимую инсценировать собственную смерть, пусть невольно, просто воспользовавшись ситуацией, обстоятельствами.

Ты мразь, из-за которой эта женщина теперь вынуждена скрываться, жить по поддельному паспорту, всегда с оглядкой. Из-за которой она боится лишний раз навестить собственную бабушку, паникует, думая, что её ребёнка могут отобрать.

Это пережить было едва ли не тяжелее чем смерть. Хоть я и был дико счастлив узнать, что Аля не погибла, что у меня растёт дочь.

А потом, в один из дней когда я оказался в столице ко мне неожиданно приехала Людмила Викторовна…

- Ты уже знаешь, Марк?

Я не смог сказать нет. Кивнул.

Она плакала, просила прощения, считала себя виноватой во всем…

- Виноват я один.

- Что ты будешь делать теперь?

- Ждать. Просто ждать.

Я ведь знал, что она не сможет прятаться всю жизнь. Что ей захочется вернуть свободу.

Только не успел вмешаться, не поймал момент, когда к ней подвалил Набоков.

Просто я был в то время у Кристины и Вовки. Не смог оперативно среагировать.

Опять облажался.

Теперь вот, расхлебываю…

На самом деле на себя-то мне плевать, я просто слишком волнуюсь за неё.

Она не должна была переживать еще и это.

Не должна бояться за себя и за дочь.

Дочь…

Самое больное во всем этом то, что я не могу быть рядом с этой малышкой. Что мне довелось видеть её лишь издалека.

Я понимаю, что все права потерял. И даже не хочу это ни с кем обсуждать, хотя Агдамов настойчиво рекомендует мне своего психолога, и считает, что я вину уже искупил, а вина Али не меньше.

Увы, меня он не убеждает, я остаюсь при своем мнении.

Мне приходится расплачиваться за свою гордыню, распущенность, вседозволенность и эгоизм.

Набоков поднимается с трудом, отказываясь от помощи охранника.

- Урод… - говорит гнусаво, задирая голову, в попытке остановить кровь, - тебе это дорого будет стоить.

- Влад, почему ты так уверен в том, что знаешь, что для меня теперь дорого, а что нет?

- Она тебе дорога? – кивает на дверь.

- За неё я тебя просто убью, понял? – говорю тихо, но чётко и жестко.

- Жаль, что я тебя не убил тогда… за другую. – Набоков достает платок, прикладывает к лицу. - Но ты еще своё получишь…

- Я уже получил.

- Мало тебе.

- Согласен.

- Интересно, что ты запоешь, когда я на неё женюсь?

Он серьёзно? Усмехаюсь. Хреново же он знает мою Альку. Хотя… я, как оказалось, тоже не так уж хорошо её знал…

- Слушай, Набоков, сколько ты хочешь?

Молчит, ухмыляется, вытирает нос, кровь всё еще хлещет.

Агдамов протягивает ему чистый платок, Влад берет, отбрасывая свой окровавленный в сторону.

- Голову наверх задери, холодное что-то надо приложить. Или хоть в сортир зайти, промыть. Стоим, как три тополя на Плющихе.

Адам смотрит на охранников, которые загораживают нас.

- Ты кого купить собираешься, Златопольский? Меня? Или свою женщину?

- Я просто хочу, чтобы ты свалил с горизонта, Лолита. У тебя есть своя история в которой чёрт ногу сломит, вот и разбирайся.

- Нет у меня истории. Ясно?

- Хочешь сказать, что и Кристины нет? Может и сына у тебя нет тоже?

Набоков неожиданно бросается на меня, но я успеваю среагировать защищаясь, да и Адам помогает. Вдвоем мы прижимает Влада к стенке.

- Ты мразь, Златопольский.

- Я в курсе. Но ты не ответил. Сколько ты хочешь за то, чтобы оставить в покое мою жену?

- Которую из жен, Марк? Ты забыл уточнить. – спокойный голос Али действует как выстрел. Прямо в сердце. Точно. – Ты всё еще считаешь, что всех можно купить?

- Я никогда так не считал, Аленький.

- Значит, я ошибалась. Двое на одного, господа. Не по-мужски. Отпустите его.

Мы с Агдамовым как по команде опускаем руки. Я понимаю, что Набоков не станет драться.

- Аля…

- Меня зовут Тина. Вы ошиблись. Аля… умерла.

И вот это она говорит серьёзно.