Глава 25
В квартиру неплохо купить небольшие мелочи. Тут царит спартанская обстановка. Нет, все чисто, красиво, но бездушно. Казёнка какая-то. Только выбирать мне теперь не приходится. Что есть, тому должна быть благодарна.
Слава звал к себе, предлагал лучшие условия. Отказалась, конечно. Сколько можно зависеть от мужиков. С меня хватит. Наелась по самые ноздри. Всю сознательную жизнь я кому-то постоянно должна. Выполняю прихоти, вхожу в положение, пытаюсь быть хорошей дочерью. А когда мне жить свою жизнь?
Я безусловно благодарна Воронову, но вступать в ту же лужу на переменном этапе не намерена. Устала от любых отношений, поэтому сорри, но нет. Хочу побыть одна. Расставить в голове все по полочкам, понять, чем хочу заниматься, где могу реализоваться и все такое.
Пока ворочаю в голове мысли, брожу по квартире, отмечаю необходимые покупки. Холодильник неожиданно наполнен продуктами. Овощи, зелень, мясо, рыба. В шкафу нахожу пасту, пластины для лазаньи и рис. Посуда тоже имеется. Стоит в коробках. Все абсолютно новое. Пф-ф-ф… Подготовился.
- Да, мам, – принимаю звонок.
- Немедленно. Сию секунду ко мне. Быстро! – чеканит ледяным голосом.
Ясно. Не успела переночевать в новом жилище, как мать узнала, что я ушла от Барского.
Мне понятна ее ярость. Мать не любит, когда что-то идет не по плану. Она четко структурированная женщина, маниакально нацеленная на результат. Развернетесь хляби небесные, но Аделина Доронина цели достигнет в любом случае. Плохо, что не знает, что только не теперь.
- Я планировала приехать вечером.
- Сию секунду. Нам есть что обсудить, дрянь ты такая. Сволочь неблагодарная.
- Мам, прекрати. Где папа?
- Папа? – неестественный смешок рвет перепонку. – В больнице. С сердечным приступом.
- Поеду к нему.
- Немедленно ко мне. Я сказала!
Мгновенно закипаю. Мне сколько лет? Три? Два? Кажется больше. Какого рожна? Отнимаю трубку от уха. Упираюсь рукой в край стола и пытаюсь отдышаться, чтобы не наговорить гадостей. Пусть хоть какая, но она мать, я не могу позволить себе гору ненормативной лексики в ее адрес. Но черт побери, как же хочется.
Спокойно. Я все равно собиралась. Парой часов раньше или позже без разницы. Значит отделаюсь раньше, чем планировала. Зато потом свобода. Не буду никому и ничего должна.
- Хорошо. Приеду.
Мать отключается, даже не попрощавшись. Фыркаю, качаю головой. Нужно как-то собраться, ведь скандал предстоит знатный. Освежаю лицо, натягиваю одежду. Сумка, телефон, ключи. Вроде бы все взяла. Вызываю такси и дождавшись, ныряю в салон.
Листаю телефонную книгу. От Барского ни слова. Да разве должно что-то прийти? Нет, конечно. Выбираю его контакт и удаляю. Ни звонить, ни говорить больше с ним не хочу и не буду. То, что он сделал… Люди так не поступают.
- Давид, больше ко мне не прикасайся.
- А то что?
- Не знаю. Только помни, что еще один шаг ко мне и ты пожалеешь.
С меня стекает грязь. Одежда порвана, волосы растрепаны. Белья нет. Я грязная. Грязная и нагло безжалостно использована.
- Приведи себя в порядок.
- Не хочу. Ты животное, Давид. Брал, насиловал, унижал. Есть в тебе что человеческое?
- Поэтому текла каждый раз? Потому что я животное?
- Я хочу, чтобы ты знал. Если я любила тебя, то теперь нет. Барский, ты уничтожил все, понимаешь?
- Иди, Дин, – устало машет рукой. – Завтра поговорим.
Никакого завтра у нас не случилось.
Дверь когда-то родного дома открыта. Мать сидит в кресле с видом человека, у которого рухнул весь мир. Подпирает виски и болезненно морщится. Подхожу ближе, присаживаюсь на стул. Нечаянно скребу тяжелой ножкой по натертому полу. Мать возмущенно вскидывает брови, очень выразительно и без слов указывает на оплошность. Забыла. Не трогать, не царапать, не бить.
- Мам, давай без истерик.
- Что?
Видит Бог, я хочу по-хорошему. Не с пустыми же словами пришла. Хочу предложить вернуть прошлую команду, что работала на отца. Я сама готова говорить с каждым. Это единственный путь, где можно встать на ноги и занять прежнее положение. Всего-то нужно людям дать нормальные условия, лучше, чем были. Ничего страшного нет в том, чтобы признать неправоту.
Но мать видимо считает иначе.
- Не кричи, пожалуйста. Давай спокойно.
- Не кричать? Хорошо, – хруст суставов сводит зубы. Она продолжает заламывать пальцы. Абстрагируюсь как могу. – Когда поедешь домой?
- Я разве не дома?
- Ты дурочка? – визг на весь дом заставляет выглянуть в проем двери нашу условную гориничную. Мать ярится еще больше. Она ненавидит, когда, как она говорит, обслуга лезет куда не просят. – Пошла вон, старая дура! Достала идиотка. Держу только из-за мужа. Привык он, видите ли, к няне. Да ей сто лет!
Ни в какие ворота уже. Вскакиваю, бегу к старенькой Елене Ивановне. Быстро обнимаю и шепчу на ушко извинения. Обещаю забежать после и от греха подальше, провожаю ее в половину, где обитает персонал.
- Как ты можешь на нее кричать? Она же в возрасте.
- И что? Отправлю в престарелый дом, пока отец в клинике. Толку от нее никакого.
- Мам!
- Зубы не заговаривай, – вновь каменеет. Злым взглядом буквально насквозь пронзает. – Возвращайся к Барскому. Проси прощения за выходку. В ногах валяйся. Умоляй. Унижайся. Что хочешь делай, но ты должна заслужить его милость.
- Милость?! Милость?!!! – меня сейчас вырвет желчью. Нет не из-за Барского. Из-за того, что мне говорят в эту минуту. Как нужно меня не любить, чтобы такое советовать. Даже не советовать, а ставить перед выбором. Пусть негласным, но все же. Я же в каждой букве слышу приказ. Все нутро против загорается. Начинает колотить в буквальном смысле слова. Я им что собака? – Нет!
- Да! – орет мать. – Неблагодарная сука! – на пол летит чайная пара. – Что ты наделала? Годы жизни под хвост вонючему псу. На что ты нас обрекаешь? На нищету? Бездарная девка! Все впустую. Сколько в тебя вкладывала, как старалась вырастить достойную, а ты?
- А что я? Не получилась, как ты? – мне плевать теперь на все. Раз так все поворачивает, то скажу тоже. – Не вышла мордой? Нет, погоди. Мордой как раз вышла. Ах, да. Мозги другие. Я не смогла жить, как ты. Без любви. Без гармонии. Без дурацких приоритетов, что так необходимы вашей долбаной светской жизни. Да вы все купаетесь во вранье. Все! Гнилые надушенные люди. Тлен свой дорогими ароматами прикрываете, а сами смердите.
- Дворовая девка! Вся в свою породу. Сколько в тебя не вливай, все мимо. Дура.
- Что?
Какая порода? Я не понимаю. Недоуменно смотрю на мать в ожидании пояснения. Она расправляет складки идеального домашнего наряда. Щелчок золотой зажигалки и тонкая струйка дыма. Она курит?!
- Последний раз спрашиваю. К Давиду вернешься? Убедишь его простить тебя?
- Нет. Я же сказала. У меня теперь новая жизнь.
Мимику матери описать трудно. Кажется, что все демоны ада играют симфонию на красивом породистом лице. В один момент оно становится отвратительной восковой маской, но эта женщина всегда умеет взять себя в руки.
- Хорошо, – ледяное мертвое спокойствие. – Только знай. Двери моего дома для тебя тоже закрыты. С этого момента ты нам никто.
- Прекрати, – усмехаюсь, нахожу в себе резерв. – Я твоя дочь.
- Ты не моя дочь и никогда ей не была. Мы тебя удочерили. У мужа была покойная сестра. Она скончалась при родах. Позор семьи, приблудила тебя от большой любви с нищебродом, – пожимает плечами, – мой муж захотел тебя забрать. У нас сегодня вечер правды, не так ли? Так вот я тебя растила, как будущий дивиденд, но ты не сработала. Вот, лови, – в мои руки летит папка. – Там свидетельство об удочерении и бумаги о разводе. Барский постарался. Отныне ты свободна. А теперь проваливай и не смей появляться в нашей жизни.
Глава 26
- Привет, Барский, – при звуке голоса теплеет на душе. Единственный человек, кого я рад слышать и видеть в любое время. – Как насчет стакана сока?
- Может лучше сразу по вискарю бахнем? Давай, Бахметьева, мне очень хреново.
Мгм. Да. У меня ни хера не каменное сердце. Верка в курсе. Пусть для всех я мудло, но для тех, кто дорог, могу показать свое заросшее бронью розовое пузцо. Мало таких, но, к счастью, имеются. Вера из числа приближенных. Хотя кто кого приблизил в свое время, вот вопрос.
Непосредственная чистая девка со светлыми помыслами. Плевать ей было на семейный счет в банке, на мою смазливую морду и все, что прилагалось к мажорской жизни. И, в принципе, на меня, как на мужика ей было тоже плевать. На том и сошлись. Хотя вру. На другом.
- Через час сможешь? Я почти проездом. Давай на нашем старом месте в «Дюймовочке». Сто лет там не была.
- Ты помнишь, как мы бросали на хрен пафосные места для элитных детишек и тащились в общепит биндюжников? Бахметьева, признавайся, ностальгируешь?
- Элитная «детишка» был ты. А я дитя окраин городских. И таскала тебя туда редко. Не прибедняйся. По сейчас не пойму, как нас угораздило сдружиться.
- Ты мне не дала, если помнишь. Это меня подкупило. А потом сама знаешь. Меня покорило твое исполнение про те самые окраины в рыгальном караоке. Помнишь, как ты качалась стоя на столе?
- Хватит слов, Дава. Давай через час. Сожрем по эскимо и запьем лимонадом. Давай, наперегонки, кто последний приедет, тот лошара.
Неугомонная. Как была без башни, так и осталась. Ни черта ее не меняет. Отчаянная.
Кстати, я научил ее ездить. И именно Верка рассадила мою новую тачку, которую только купили родители. За отлично сданную сессию, твою мать. Бэха в хлам и Верка с круглыми глазами. Сидела и икала без остановки. Как сами не разбились, я так и не понял. Но пьяных же Бог бережет, верно?
Забываю сколько мне лет. Не помню, что я респектабельный бизнесмен, что статусный чел и так далее. Долетаю до машины за пять секунд и рву в кафе, что находится в студенческом парке.
Бахметьева мой единственный друг среди женского рода. Не сказать, что часто общаемся, но у Верки абсолютное право на все, что касается меня. В дружеском плане, не более. Она замужем и кажется очень довольна своей жизнью.
Не знаю, как получилось, что Бахметьева заняла прочный статус в моей жизни. Все устраивает, я не против. По крайней мере, даже у самой отвратительной сволочи как я, должен быть друг-женщина.
Ожидаемо мой приход вызывает недоуменные взгляды публики. Среди повальных джинс и футболок с кроссами, мой костюм выглядит, как известное бензиновое кресало среди пластиковой хренотени. Извините, ребят, у меня здесь встреча.
Занимаю место около окна, нетерпеливо поглядывая, жду черепаху. Верка приезжает на огромном джипе. Внизу поблескивает мощный кенгурятник. Танк, а не машина.
Отвлекаюсь, чтобы сделать заказ. С замешательством смотрю в меню. Что выбирать? Котлету по-киевски и пюре? Такое еще делают?
- Я выходит лошара, – раздается рядом со мной.
- Верка, – с удивлением смотрю на выпирающий живот, – ты беременная?
- Нет, шар проглотила, – бормочет она, усаживаясь на стул, – Как бы тут… Сейчас… Боком вот так... Так. Удобненько. Давид, секунду. Мальчик, мне солянку. Спагетти в сливочном соусе с грибами. Салат «Глухариное гнездо». Компот из сухофруктов. Скажите, чтобы груш побольше напихали и пирожок с вишней. Два. Давид, а ты что будешь?
Она что все это съест? С удивлением разглядываю подругу. Вроде худая такая же, а живот просто огромный. Глаза голодные, вон как сверкают, пока гигантский набор еды перечисляет. Может у нее двойня?
- Тоже самое, – машинально отвечаю, только бы официант скорее ушел. – Вера, ты же не любила детей. Говорила, что это не твое.
На самом деле она так вещала. Хотя женщины! Что с них взять.
- Я? Когда это было-то?
- Год назад.
- Так передумала. Кстати, ты крестный.
А вот это новость. Из меня наставник никакой. В своей бы жизни разобраться. Тем более дети предполагают мягкотелость, а мне никак нельзя. Да и человек я так себе. Что от меня «ребёнки» хорошего увидят?
- Рехнулась?
- Я? У меня никого нет. Забыл? Мне кого брать? Я одна как перст. Не выделывайся, олигарх. Я тебе тут не одна из твоих жоп натянутых. Пойдешь как миленький, – молчу пока. Не расстраивать же сразу беременную женщину. – Давидик, – меняет тактику хитрая зараза, – родненький, ты ж мой дружочек. Ну, Давидик!
Гребаная Бахметьева. Так жалобно смотрит, что под ребрами тянет. Не могу отказать ей. Гнусь, как металл из печки только что извлеченный. Помню заболела, сколько я ей цитрусов перетаскал, лекарства носил. Следил, чтобы жрала вовремя. Правда, когда ей бульон из непотрошеной курицы сварил, встала и размахала будь здоров, а потом опять свалилась.
- Хрен с тобой, Бахметьева. Сразу говорю, крестный отец из меня, что из говна пуля.
Смеется зараза. Так заразительно, что подхватываю. Нет, смеются леди. Верка громко ржет. Никогда не стеснялась проявлять эмоции. Наверное, за это и полюбил ее. За искренность. За то, что как ляпнет что-то, мало не покажется.
- Посмотрим. О, еда. Ты ешь. Тут знаешь как вкусно. Меня мой тигрище в общепит не пускает, а я тайком катаюсь. Нечасто правда. Ну, Дав, – жалобно смотрит, вытирая рот салфеткой, – задолбалась правильную еду жрать. Как коза овощи на гриле ем, рыбу на пару. Бр-р-р. Труби, как у тебя дела?
Она в курсе моей ситуации. Не все, конечно, рассказывал. Так в целом картину обрисовывал и то не всегда, но знает Бахметьева достаточно. Святым долгом почитает отследить счастлив ли я или нет.
- Нечего особо. Я развод Дине дал, Вер.
Бахметьева бросает приборы. Они жалобно звякают о тарелку. Веркины глаза наливаются слезами. Недоуменно смотрю и перестаю жевать. Надеюсь, это беременность так на нее действует.
- Дурак.
- Почему?
- Дава, ты правда притворяешься? Не понимаешь?
- Вер!
- Вдвойне дурак. Ты ее любишь, – тычет пальцем в соусе в мою рубашку, – я знаю твою историю, Барский. Сядь и подумай. Кто и когда тебя настолько цеплял? Ты специально отпираешься от чувств, что ли? Почему? Чего ты боишься?
Верка тихо плачет, а мне физически плохо. Я никогда не видел ее такой расстроенной. Даже когда она вытаскивала меня в бессознательном состоянии из кампаний, когда блевал всю ночь, выворачиваясь наизнанку, а утром почти сдыхал.
Однажды чуть до больницы не дошло. Бахметьева скорбно поджимала губы скобочкой и прочила мне подзаборную жизнь при родителях олигархах. Хотя позволял себе такие выходки редко, но Верка как по волшебству оказывалась рядом. Рот Куриная Жопка мне, блядь, снился в пьяных кошмарах по молодости. И ее такие же слезы тоже снились.
- Дело в том, что вначале она не цепляла меня вообще. Знаешь же. Досада сплошная.
- Конечно, – язвительно насмехается, – а сука-Завадская прям звезда Албании.
- Дело не в этом. Ты в курсе про Марго. Она никто. Бахметьева, я обидел Дину. Очень сильно. Женщины такого не прощают.
- Например.
- Вер, ты в положении. Не будем об этом.
- Выдержу.
Мне эгоистично нужно сказать. Ублюдская выходка не дает покоя. Понимаю, что сейчас крайний момент, когда нужно озвучивать, но это же моя Вера.
- Из последнего. Я изнасиловал свою жену в лесу. В грозу. Брал насильно. Мне хотелось причинить ей боль. Я хотел, чтобы ей было плохо.
Она смотрит обвинительно, недоуменно и словно не веря, что на такое способен. К сожалению, сказать обратное не могу. Все было хуже. И самое страшное, что в глубине уебанской уродливой души я не жалею, что сделал так. Хуже может быть только то, что повторил бы.
- Дурак? Ты мстишь ей за то, что вдруг почувствовал к ней что-то сильное? Она не виновата, что ты в ней что-то разглядел и вдруг решил, что это ни что иное, как проявление слабости. Сам себя побоялся скинуть с Эвереста недосягаемости. Эх, ты. Не таким способом, Давид. Так не поступают. Твоя Динка много стоит. Что ты хочешь, Барский? Сколько еще будешь ходить с каменной мордой лица? До пенсии? Как ты мог так с ней? Даже мой Бенгальский в сравнении с тобой аленький цветочек, а тоже помучил меня будь здоров.
- Вер, хватит. Нам с ней не по пути.
- Так ты. Безумный идиот…. Ой, Давид…. Ой-ой.
- Вера …
- У меня, кажется, воды отошли, – Верка смотрит вниз, я заглядываю туда же и вижу, как под стулом растекается лужа. – Семь месяцев только, Господи… Семь! – причитает она.
- Что это? – по шее морозом идет.
Может она просто описалась? Пусть так и будет, пожалуйста. Я не готов. Я, блядь, не готов!
- Я рожаю, Давид! Вези меня в роддом. Быстрее!
От автора:
Давид может быть и таким. Удивительно? Мне кажется, что нет. У каждого человека могут быть слабости. Вера одна из них. Независимая девочка, которая в жизни полагалась только на себя. Умница, счастливо попавшая в вуз, где учатся одни сливки общества. Она не стеснялась своей бедности, потому что Бахметьева очень цельная. Барского зацепила ее независимость и то, что она не из тех, кто ведется на атрибутику кого-то из ... Ей важно исключительно свое)))
Глава 27
- Ноги поднимите, мне нужно подмести.
- Что?
Дворник расплывается перед глазами. Я ни черта не вижу. Ноль. Зеро. Кривлю рот в сумасшедшей ухмылке, только бы не заплакать. Плевать, как со стороны выглядит. У меня жизнь стерлась в порошок. Она развалилась, упала на самое дно глубочайшей впадины и растворяется там.
Я безродная.
Нет, мне не жаль, что я теряю относительную стабильность. Да разве она была хоть когда-то у меня? Нет. Но у меня было понимание. А теперь его не стало.
- Девушка, Вам плохо? – ко мне наклоняется женщина и с тревогой смотрит в лицо. – Вы уже два часа в одну точку смотрите. Обидел кто?
Участливый голос расшатывает нервы окончательно. Делаю знак рукой и все же пытаюсь улыбнуться. Женщина все понимает. Осторожно гладит меня по плечу и тяжело вздохнув, отходит. Нужно убираться отсюда и не пугать людей.
Словно деревянная волокусь на выход. Сбоку раздается шорох, заторможенно оглядываюсь и вижу, что за загородкой стоит лошадь. Даже не удивляюсь. Протопала от дома несколько кварталов и забрела в зоопарк. Благо народа совсем никого. Хоть здесь повезло.
Странная штука жизнь…
Я приемная неродная нелюбимая дочь. Я проект. Я вклад в обеспеченное будущее. Я никто. Я вещь.
Рыдать не стану. Не по чему.
Господи, дай мне сил. Дай мне крепости. Дай мне ума и терпения. Только ответь мне прежде, почему все так? Ангел мой, слышишь? Ты где затерялся? Почему бросил меня?
Всю жизнь я чувствовала, что меня не любят. Сначала это страшно пугало, а потом привыкла. Была готова к какому угодно исходу, но только не к тому, что я подобранная из милости нищенка. Меня не страшит дурацкая принадлежность не к той социальной касте. Все бред и тлен. В конце концов я никогда не ощущала себя внутри нее полноправным членом. Я была белой вороной, изгоем и странным уродцем.
У нас никогда не было с матерью доверительных отношений. Детство прошло с няньками. Аделина мной не занималась никогда. Разве что, когда я доросла до выхода в свет и стала привлекать внимание противоположного пола. Вот здесь она оторвалась по полной программе.
Все навыки в меня вливала, все хитрости. Начиная от жестов, взглядов, поворотов головы и до вечерних туалетов. В драгоценностях ей равных не было и нет. И не дай бог было оступиться. С кулаками порой бросалась. Но тогда я думала, что у всех детей с родителями такие отношения. Так должно быть. Покричит и перестанет.
Аделина? Уже так называю, но она сама отреклась, а я не буду настаивать. Все же кое-чему я у нее научилась. Иначе как назвать железную выдержку при таком образу моего бывшего мужа.
Интересно, он знал? Наверняка. Давиду не было интересно со мной беседовать. А я пыталась что-то строить дурочка. Ведь верила, что смогу заинтересовать, хотя и знала о договоренности. И если он и правда знал, то тогда становится яснее. Безродные царям не надобны Золушки.
Да и катитесь все! Предали со всех сторон. Возможно, это был сговор с какой-то дополнительной целью. Но я не уверена. Хотя я так зла на Барского, что готова на него всех собак повесить.
Отец… Слабак! Не нашел горстки совести ни на что.
Не слишком ли быстро отсекаю в душе? Ведь было и хорошее. Пусть мало, но было же. Я никогда не была голодна. Носила хорошую одежду. Училась в престижном вузе. Меня никто ничем не попрекал за исключением жизни с Барским. Тут «родители» были недовольны. Даже очень! Но до этого момента ведь все было неплохо.
У меня не было главного – любви.
Не знаю, что такое прижаться к теплому плечу мамы и рассказать о том, что тревожит. Не помню, чтобы я прыгала с разбега на шею папе, когда он приходит с работы. Не знаю, что такое капризничать и шалить, потому что в семье проявление чувств не было принято. Но я не страдала, не замерзала и не была голодной.
Мне дали кров, но не дали главного – тепла и доверия.
И кого мне винить? Мою бедную умершую мать, которая влюбилась не в того человека, и семья ее прокляла? Или отца, которого я не знаю? Некого винить. Все сложилось как сложилось. Могло быть гораздо хуже. Руки-ноги есть, голова работает, остальное наладится. Не по чем горевать. И не по ком. Выходит так. Отныне и навсегда моя жизнь решается только мной.
Вытирай сопли, Динка. Все у тебя будет отлично.
- Слав, ты занят?
- Ты простыла?
- Нет, – вытираю нос и мокрое лицо. – Не мог бы ты сегодня приехать? Поговорить нужно.
- Точно все в порядке? Мне кажется, что ты плачешь или плакала.
- Ветер дует. Холодновато. Ничего такого.
Воронов обещает приехать, как только освободится. Покупаю какой-то ерунды к чаю, хотя наверняка Слава будет пытаться вытащить меня поужинать, но я не настроена. Лучше дома побеседовать. Тем более, что хочу его просить о деликатном.
Чем больше мозги проясняются, тем скорее хочу узнать настоящую историю моих родных родителей. Понятия не имею, чем мне поможет Ворон, но больше обратиться не к кому. С сегодняшнего дня я в разводе. И даже если бы не была, то вряд ли обратилась бы к Давиду. Знать его больше не желаю, хотя при воспоминании о бывшем, которого с натяжкой можно так назвать, сердце предательски ёкает. Стокгольмский синдром, не иначе. Или мне просто нужен мозгоправ.
Замираю с пакетом в руке. Отправиться к отцу не кажется плохой мыслью. Но прежде, чем поехать я все же звоню.
Напряженно отсчитываю гудки в трубке. Два, пять, семь…
- Алло. Чего тебе?
Давлюсь словами. Вот так сразу? Ну раз так…
- Я была у Аделины.
- М-м-м… – тяжелый вздох неудовольствия. – Значит, знаешь?
- Знаю.
- И что ты хочешь?
- Я могу приехать?
- К Барскому не вернешься?
- Нет.
- Тогда и здесь тебе делать нечего. Забудь и все. Некогда болтать. У меня обход. В больнице я по твоей милости, строптивая дрянь.
Нет. Реветь не буду. Просто крепко держу истерично пищащую трубку в руке. Черт с вами, приемные родители. Катитесь на все четыре стороны. Все же вы из меня кое кого вылепили. Зло сжимаю пирожное и размахивая пакетом, стремительно иду домой.
Такси не беру. Необходимо проветрить голову окончательно. Хорошо, что улице жуткий ветер. В другое время спряталась бы в уютном салоне авто, но только не сегодня. Пусть высвистит из башки дрянь и очистит все до чистых файлов.
Я сильная. Справлюсь. Я буду счастлива, но не всем на зло, а сама для себя счастлива.
Немножко погоревать может и хочется, но не понимаю, что со мной происходит. Получив убойную дозу отвратительных новостей, я не ломаюсь. Я бунтую. Против себя же, против своей вечно склоненной головы. Будто подстегиваю сложностями и тормошу резервные силы, что дремали все это долбанное время.
У меня есть план.
И сколько времени не потребовалось бы, буду терпелива. Я должна, просто обязана стать той, кем я являюсь от рождения. Я желаю от сегодняшнего дня жить свою жизнь, а не как было до этого.
Но есть нюанс – как раздобыть информацию своего рождения и узнать, где мой отец. Кто он? Жив он вообще?
Глава 28
- Слава, все что рассказала храни, пожалуйста в тайне. Ты единственный, кому могу доверять. У меня попросту больше никого нет, понимаешь?
Виновато смотрю на Воронова. Я же не дура, знаю на что рассчитывал, но именно в эту минуту я мало того, что отсекаю все его дальнейшие попытки, так еще и просьбой обременяю. Но мне не стыдно, да. Ни капли. Даже настроилась на то, что разозлиться и попросит уйти из квартиры. В последнее время слишком часто его прошу обо всем. Разве мужчинам такое испытание под силу, выполнять чьи-то капризы и не получать ничего взамен. Мне сии экземпляры неизвестны.
Воронов и тут разбивает теорию, невольно восхищая и поражая в приятном смысле слова. Неужели на моем пути встретился уникальный парень?
- Не волнуйся. Если ты не захочешь ни одна живая душа не узнает, но признаться удивлен сверх всякой меры. Не буду высказываться дальше, Дин, но по крайней мере теперь ясно, почему тебя продали Давиду.
Запретное имя жжет кожу. При любом воспоминании предательски выворачивает кожу крапивой. Да я и признаться вовсе иной раз без кожной хожу, только маскируюсь очень удачно. Сама себе иной раз доказываю, что все произошедшее в моей жизни страшная сказка. А вот теперь начинается новая веха, где все по-настоящему, все как нужно и как должно быть.
- Не могу судить их. Моя цель другая. Я хочу знать, кто мой настоящий отец.
Как ни странно, обсуждать приемных родителей со Славой мне все же не хотелось. Ряд причин запрещают судить да рядить, оставлю это внутри своей души. Как и брак с Барским запрячу и не вспомню больше.
- Ты знаешь, – раздумывает Воронов, а я внимательно слушаю, – у меня бывший однокурсник владеет детективным агентством. Мужик неплохой. По роду профессии сама понимаешь. Если хочешь сам с ним поговорю, но если тебе все же не хочется лишних людей, то можешь сама набрать ему.
- Слав, спасибо. Ты самый прекрасный человек. Я так благодарна.
Искренне говорю, с большим чувством. Даже собираюсь немного обнять и искренне расцеловать в щеки, но останавливаюсь и довольствую лишь восхищенным взглядом. Слава может и заметил мой порыв, вижу, как сожалением сверкнули его глаза лишь на секунду. Он прячет свое разочарование за кривоватой улыбкой и сбрасывает контакт своего знакомого.
Немного погодя, слава уходит. У меня терпения не хватает, сразу звоню. Густой голос заполняет уши. Я быстро договариваюсь о встрече. Мне назначают время и озвучивают гонорар. Потяну. Денег хватит и еще прилично останется. Если честно, то могу позволить себе достаточно, денег взяла много из дома, где так и не родилась моя больная любовь.
Едва дожидаюсь следующего утра. Быстрее ветра выскакиваю из квартиры и мчу в агентство. Меня уже ждут.
- Иван Иванович, – протягивает руку мужчина весьма импозантного вида. – Я готов выслушать Вашу просьбу.
- Которая хорошо будет оплачена, – склоняю голову на бок, – надеюсь на Вашу компетентность, Иван Иванович. Я могу рассчитывать?
Он довольно крякает и приглашает жестом присесть. Рассказываю то немногое, что знаю. Основное, что хочет знать Иван Иванович, сведения о моих приемных родителях. Особенно подробно расспрашивает об отце. Вплоть до его матери и бабки. Скудные факты моей биографии тщательно заносятся в базу. Иван Иванович говорит, что свяжется со мной ровно через пять дней и я покидаю его.
Что же мне делать теперь? Ждать?
Да, верно. Остается только это.
- Дина!
Удивленный возглас останавливает меня прямо посреди улицы. Передо мной стоит знакомая с прошлых блистательных тусовок, охотница за богатыми женихами, подруга или просто хорошая знакомая Маргариты Завадской, Аделаида.
Что за имена? Ну просто… Хотя в обществе девушка известна под сокращенным именем Ида.
- Привет.
- А ты что здесь делаешь? – жадно рассматривает мой обычный свитер и простые джинсы. – Покупаешь что-то?
- Нет, просто гуляю. Ты что-то хотела?
Ида с плохо скрываемой жалостью смотрит на мои волосы и в целом внешний вид оценивает. А мне смешно. Да, у меня просто завязана гулька и что? Мне что при параде ходить вечно? Хотя им не понять меня больше.
- Да вот… Салон посещала. Кстати, есть хороший мастер. Тебе не нужен?
- Не нужен. Если у тебя все, мне пора.
- Да-да, конечно. Может тебя подвезти?
- Я дойду. Мне близко.
- М-м-м, ясно. Дина, а правда, что ты с Барским рассталась?
Ясно. Вот основная цель моей остановки. Недовольно качаю головой, ни слова не отвечаю, просто разворачиваюсь и ухожу. Мерзкие сплетницы. Пошли они в задницу. Твари кровососные. Так и рыщут в поисках актуальных новостей. Селебы недоделанные.
Пять дней проходят медленно. Каждый день томлюсь в ожидании. Но заветный день настает. Мой отец не найден, зато становится известно место его рождения. Деревня Лосево. Не в силах ждать, отправляюсь туда в надежде найти сведения. Теперь я знаю, как его зовут.
Самойлов Роман Александрович.
Глава 29
- Что ты несешь? Это шутка, что ли?
Отец, скукожившись, сидит напротив. Весть, что принес мне с утра попахивает дурдомом. Хотя теперь никому ненужное известие нисколько не трогает. Страницу я перелистнул.
- Скандал был в офисе, – скрипит отец, – Аделина хочет раздуть историю до небес. Как ледокол вспахала гладь офиса. Орала площадной бабой на все здание. Куда только сдержанность подевалась, – досадно морщится, будто лимон сожрал без сахара, – грозила, что напоет начальнику Джонатана. Она может. Не пойму я, Давид, какого она такое влияние на него имеет?
Сука мракобесная!
Предупреждал же! От семейки добра не жди. Так и сечет, где можно урвать кусок пожирнее и побольше. Ничем не погнушается, меркантильная тварь.
- Я говорил не связываться с ними, – начинаю терять терпение, – ничего хорошего из твоей аферы не вышло. Убыточная кампания, как можно было не просчитать шаги по тонкому льду? Теперь ты понимаешь, что брак был просто бесполезен? Еще бы немного и я сам мог выйти на Джонатана, но тебя приспичило! – с досадой рассекаю воздух ладонью. – Что тебе слюнтяй Доронин?! Принес пользу? Я говорил!
- Ну да, сынок, – соглашается, куда ему деваться, – только я думал, что быстрее получится.
Предела возмущения, раздирающего грудь, просто нет. Клокочет внутри, будто тайфун чувств сдерживаю. Взять бы да потрясти элитный, насквозь заношенный пиджак (имеется в виду, заросший самодовольством – прим.авт), вывалить из него все заносчивое дерьмо, но какой бы я не был гандонище, старик напротив все же мой отец.
- Спешка сам знаешь хороша в каком случае. Наши активы достаточно мощны, чтобы заинтересовать предполагаемого союзника. У нас был иной выход за рубеж, но тебе приспичило объять необъятное. Теперь кому разгребать?
- Тебе, – внезапно отец звереет, – не развалишься. Отдаю правление в руки сына. Вытаскивай всех. Все получится. Контрольный пакет твой.
Момент абсолютного торжества смазан и почти стерт. Я, конечно, желал единолично встать у руля, но ни таким способом. А хотя, проблемная ситуация будет неплохим стартом, как раз пойму, чего я стою.
- Что она хочет?
- Денег, Давид. Эта сука всегда хочет только денег.
Знаю аппетиты Дорониной. На самом деле руководит счетами она, а не ее слабый и никчемный муж. Только Аделина первой принимает решение, а слизняк лишь покорно машет головой и выдает ее шаги за свои. Жадный и тупой мудак, просравший классную команду сотрудников. Из-за тщеславия чуть не пустивший семью по миру, а расплатой стала его дочь.
Отец уныло двигает чашку с кофе на столешнице и что-то меня настораживает. Слишком нос повесил, выглядит как жалкий старый пацаненок. В его глазах смертная тоска и меня обдирает догадкой.
- Ты с ней спал?
Он вздрагивает. Суетливо поправляет галстук. Дергается, как свинья на веревке. Пристально наблюдаю за изменениями в поведении и убеждаюсь окончательно. Они любовники. Бывшие. Вряд ли настоящие. Отцу лет достаточно, чтобы гнаться за постельным брейк-дансом или я все же ошибаюсь. Да на хрен! Не может быть.
- Тебя не касается, – собравшись, резко отрубает.
Ясно. Все ясно.
- Адовый пиздец, – сажусь напротив и пытаюсь переварить информацию. – На хрена? Тебе других было мало?
- Много ты в бабах понимаешь.
Ворчит, как иномарка, вышедшая в тираж по сроку эксплуатации. Я не могу осуждать его, потому что сам живу отнюдь неправедную жизнь. Единственная кто потряс и порядочно подвинул мои каноны была Дина. Но ее нет. Сбежала.
При воспоминании о бывшей тошнотно сосет под ложечкой. Еле сдерживаюсь, чтобы не поморщиться от разливающейся кислоты. Это не Дина, а прободная язва. Сука, на всю жизнь метку оставила. Жжет каленым, никаким огнем не затушить. Хуже всего не это, плохо что при одном воспоминании из штанов выпрыгивает дружок и назад его не уложить. Как будто околдовала чем. Лютая непокорная дикарка!
Отпустил же. Заранее развод оформил. Благо при моих связях и возможностях решить мелочную проблему выеденного яйца не стоит. Думал, всё. Она свое дело сделала. Так какого хрена тянет, как будто намазано там? Еще раз ночью приснится, найду и удавлю.
Каждую ночь… Каждую! Я трахаю ее до изнеможения в нашей прихожей на полу. И проснувшись, ненавижу новый день, потому что Дины больше нет рядом. Это не привязанность. Просто секс. Приклеилась видно на мозговом уровне зараза неизлечимая. И все! Ничего более.
- А надо в них понимать?
- Судя по тому, что Динку не рассмотрел, то да, сынок, но ты оказался полный долбоёб. Я уезжаю, – встает и нервно одергивает пиджак, – попытаюсь уговорить Аделину, чтобы не слила скандал в желтую прессу.
- Что за скандал? Расскажет у кого из подруг круговая подтяжка? К компании ей не подобраться. Я позаботился, отец, – успокаиваю старика.
Не буду грузить, когда подкупил основные инфоисточники, сделал все что мог и даже более. Так что мерзкие сплетни нам урона не нанесут. Тысячу шагов просчитал, пока держатели пакетов во власть играли.
- Ты не знаешь?
- А что я должен знать?
Больше всего на свете я ненавижу непредвиденные шаги от кого-либо. Неприемлемый шаг для моего существования. Мне удалось до этого момента просчитать практически все, кроме животного желания к бывшей, которое гасится всеми доступными способами и теперешнего сюрприза, что вот-вот должен сказать отец.
- Тайна рождения Дины.
- Какая тайна? Что ты несешь? – удивлен не то слово, что хочу сейчас использовать. – Аделина совсем с катушек съехала? Подожди… – выражение лица старика меня немного начинает нервировать. – Ты знаешь, да?
Отец присаживается снова и неспеша начинает рассказ, по итогу которого узнаю, что никакая она не дочь Дорониных, а всего лишь бедная удочеренная девочка. Новость, конечно, прям новость, но снова шокирующего ничего не нахожу. По крайней мере, теперь мне частично ясен ее необузданный характер, который Дина тщательно скрывала под притворным налетом прилизанности и эфемерному соответствию высшей касте.
Три «ха-ха», сука! Мне еще ее и продали. Вот же мрази. Изуродовали девке жизнь и продали ради своих целей. Циничные предатели. Я думал хуже меня людей нет, а оказывается промахнулся.
- И после этого ты не побрезговал связать с этими… – выблевываю слово, что и сказать вслух тошнотно будет, – что ты ждал от них, отец? А-а-а… Не отвечай. Аделина! Она повлияла? Прости, но что она смогла показать тебе в сексе, что ты не видел и не знал? Ради раздвинутых ног ты готов был угробить дело всей своей жизни? – в ярости прочесываю пальцами волосы. – На хуя?!
Родитель молча поднимается и чеканя шаг, доходит до выхода. Прежде чем открыть дверь, он предупреждает о передачи мне всех активов и назначает день. Разгребай, Давид. Твое время пришло.
Впервые в жизни ощущаю что-то наподобие стыда. Теперь не просто жжет, а выжирает. Может именно так Прометею выклевывали печень? Мне кажется, я осязаю невыносимые ощущения, только к ним еще и ублюдочный позор примазывается.
Что мне делать с информацией? Как сейчас Дина живет, когда узнала об этом? Где она? Блядь, как же не вовремя все.
- Давид, к Вам посетитель, – втискивается в кабинет секретарь.
- Нет.
Наглым образом через Ольгу Михайловну проходит человек в сером неброском костюме и как только собираюсь вышвырнуть его, слышу.
- Вас интересует информация о Дине Дорониной? В прошлом Барской.
Глава 30
- Печку умеешь топить?
Я растерянно смотрю на чисто выбеленную громадину. Агрегат загадочный, но небезнадежный. Вроде ничего сложного. Заложить внутрь щепки, поднести спичку и открыть вон ту заглушку. На всякий случай подхожу ближе, рассматриваю конструкцию. Если что, интернет мне в помощь.
- Да.
Тетка с сомнением подозрительно таращится, она не верит в мои способности, что и понятно. Рассеянно скользит взглядом по светлому костюму и белой куртке. Сама она одета в темный добротный костюм и утепленные сапожки. Пожимаю в ответ плечами, указываю на чемодан.
- Там практичнее наряды лежат. Так сдадите ненадолго?
- Сдам. Хозяин разрешил заселяться. Оплата только наличными.
Расплачиваюсь и между делом спрашиваю.
- А когда же он сам появится?
- Мне неизвестно. Ты комнату его не занимай даже на минуту, лучше вообще туда не входи. Не приведи бог! Ругаться станет. Пользуйся только своей.
- Без проблем.
Располагаюсь в отведенном месте и неспеша обхожу территорию на улице. Обычный ничем не примечательный дом. Все убрано, постройки закрыты на замок, небольшой садик и огород ухожен и обработан. На мой незамутненный взгляд, конечно, неплохая оценка. Я мало, что понимаю в этом, но все же. Вот он какой дом моего биологического отца Самойлова Романа Александровича.
Медленно загребаю листву и думаю, ну какого же рожна сорвалась сюда так быстро? Все просто, как белый день. Иван Иванович настолько быстро нарыл информацию, что немного опешила. Желание росло с каждой минутой. Увидеться и познакомиться с ближайшим родственником стало жгучим наваждением. Только что бы я ему сказала? Приехала и начала трусить. Нужно ему такое на старости лет? Знал он обо мне? Если да, почему не отстоял право быть рядом?
Оказалось, отца нет дома. Уехал почти перед моим приездом. По словам соседки, Самойлов часто уезжает. Отдавать комнату в аренду является его обычным приработком.
И что я тут делаю тогда?
Желание оторваться от прежней жизни стало главным. Все, что было до этого, перестает быть моим. Даже если и не застала Романа Александровича, то хотя бы просто могу прикоснуться к нему через обычное жильё, через его быт. Понять, как и чем дышит. Не богато, что говорить, но разве в этом жизненная суть? Нет, конечно. Судя по дому в целом, все очень даже неплохо. Одного не могу понять, почему при газопроводе по всему поселку, он оставил себе мучение с дровами? Зачем?
Постепенно вопросы отпадают нерешенными, я захожу в кухню и следуя четким инструкциям из инета пытаюсь растопить печь. Когда огонь разгорается, сажусь рядом прямо на пол и смотрю в открытую дверцу. Пламя отбрасывает блики на сумеречный пол и становится тепло и грустно одновременно. Как моя жизнь, то горит, то тлеет. Главное, чтобы вовсе не затухла.
Вспоминаю, что я даже не ела. Копаюсь в чемодане. Достаю сыр и сухую колбасу. Вот она деревенская жизнь и доставку не закажешь. Да и черт с ней. Завтра куплю продуктов и сварю себе что-нибудь. Я же не безрукая в конце концов.
Нахожу кружку, чай и сахар. Жду пока закипит вода. Мне почему-то не хочется зажигать верхний свет. Кажется, что в полумраке есть определенное таинство. И еще в чужом доме мне совсем не страшно. Парадокс, ей-богу.
Меня будто под ноги толкает. На цыпочках подхожу к комнате Романа Александровича и немного подумав, трогаю дверь.
Не заперто. Скрип. Вдох. Волнение.
У него царит армейский порядок. Полуторка застелена покрывалом, на котором нет ни одной морщинки. Тумба с идеально ровной стопкой книг. Небольшая лампа. Аскетичные занавески на окнах и небольшой палас около кровати. Внимание привлекает огромный письменный стол, на котором множество листов, книги, карандашница забитая ручками и медная настольная лампа. Старинная и невозможно вычурная. Ясно. Завтра обшарю здесь каждый уголок. Уверена, что найду объяснение для себя. Хотя бы крошечное, но найду.
Надолго засиживаюсь у окна. Отрываюсь только подбросить дрова в печь. Это совсем другое тепло. Оно проникает не только в тело, в самую душу идет. Боже, это же простая печь, не паровое отопление, к которому мы привыкли. Треск дров словно спелые семечки рассщелкиваются. Уютно и умиротворяюще. Возможно, это одна из причин, по которой мне не страшно.
Подхожу закрыть заслонку, чтобы не вывалились угольки и невольно замираю. Мгновенно впрыскивается в кровь адреналин. Не двигаюсь от надвигающейся опасности, стою полусогнутая. Обостряются чувства, ясное ощущение угрозы непрерывно начинает витать в воздухе.
У дома останавливается машина. Огромная и черная. Свет фар раздирает мглу резким столбом. Морщусь от неожиданности. Первая мысль, что Самойлов передумал куда-то ехать и вернулся. Значит, не должен сильно удивиться, увидев новую жиличку в своем доме. Но я кожей чувствую, что это не он.
Высокая фигура приближается. Поднимается на крыльцо и настойчиво стучит в дверь. Забираюсь с ногами на кресло. Наблюдаю за происходящим до рези в глазах. Сбоку видно все действия приехавшего.
Мне не нужно долго гадать кто это. Я узнаю его из тысячи с закрытыми глазами. Разворот плеч и непокорно вздернутый волевой подбородок говорит сам за себя. У меня давно выработался рефлекс на приближение зверя.
Как бы не старалась купировать его в зародыше, все бесполезно. Узнаю, вычислю безошибочно. Я как на зов крови иду. Даже когда не хочу, противлюсь, все равно двигаюсь. Ощущаю всеми фибрами.
Я не открою ему. Не смогу разговаривать. Все пути отрезаны, зачем он приехал? Что еще ему нужно от меня? Мы развелись. Я не потребовала ничего за свободу. Все активы остались на месте. Деньги в сейфе не в счет.
Стук в окно грозит разбить стекла. Еще минута и осколки посыплются на пол. Не желаю неприятностей, не хочу, чтобы на грохот прибежала соседка. Громкий шум грозит тем, что меня могут просто попросить покинуть дом, а это мне совершенно не нужно. Только поэтому встаю на ватных ногах, бреду к двери. Гром продолжается, Давид и не думает прекращать, тарабанит как заведенный.
С каждым шагом в венах сворачивается кровь. Не от страха. Я давно уже не боюсь ничего. Жидкость сгущается по другому поводу. Не ждала. Не думала. Не хотела. Всё прожитое в пружины закрутила, тщательно смазала и запрятала в самую глубину. А теперь капканы распрямляются. Лезут напрочь из потаенных углов и захватывают тело, как зыбучая рябь.
Задержав дыхание, дергаю длинную щеколду. Медленно открываю дверь. В проеме появляется фигура бывшего. По знакомым очертаниям скольжу взглядом, но поднять его и посмотреть прямо в глаза нет желания. Что там увижу? Жалость? Холодность? Мне не нужно ни того ни другого.
В сумраке он просто великан. Барский стоит, засунув руки в карманы. Широко расставленные ноги крепко упираются в землю. Он всегда ведет себя будто мир принадлежит ему, вот и сейчас тоже самое. Понимает, что переходит границу или нет? Что дальше уже некуда переступать, а он все безжалостнее топчет слабую почву моей шаткой крепости.
Каждый раз Давид бесцеремонно вторгается в мою жизнь, каждый раз прет напролом, не интересуясь, а мне от его напора как? Ему наплевать.
Прищуренные глаза сверкают адским пламенем. Давит, как танк, хотя даже с места не двигается.
- Пустишь?
Хриплый голос пускает ток по венам. Наряду с демоническим голосом вибрируют и другие пульсации, пока неизвестного происхождения. Или мне кажется? Чуть ли не впервые я слышу что-то наподобие просьбы. Отдаленные нотки, что-то слегка навевающее невозможное. Может все же кажется?
Внезапно очень хочется закрыть дверь. Захлопнуть ее прямо перед властным носом бывшего, прежде чем отказать, все же спрашиваю. Женское любопытство оказывается сильнее. Или все же другое определение поведению на самом деле?
- Зачем?
Он усмехается и продолжает прожигать взглядом. Сволочь, по-прежнему не может принимать отказы. Даже завуалированных. Давид все прекрасно понимает, он далеко не идиот, ничто не в силах разрушить его решения. Вот и теперь также. Весь облик Барского кричит о том, что он не уедет, пока не добьется цели.
Я копирую его позу. Веду себя наглее, чем нужно. Снова прячу волнение далеко и контролируя голос, повторяю вопрос. Звучу нагло, почти провоцирую на конфликт. Для меня такое впервые, всю жизнь себя в рамках держала, но сегодня они рушатся с треском. Если Давид и удивлен, то вида не показывает. В ответ только наклоняется ближе и молчит.
Аромат окутывает пряно, сильно, настойчиво.
Тук-тук-тук… Колотится пульс и подскакивает сердце.
Отодвигаюсь от него, нечаянно спотыкаюсь о порожек. Барский ловит за локоть, но перехватив мой гневный и возмущенный взгляд, тут же отпускает.
- Тихо, дикая. Так что? Пустишь?
Глава 31
За несколько часов.
- Приятно было сотрудничать, – склоняет голову слизняк в мышином костюме, – хорошего дня.
Предпочитаю не отвечать. Даю отмашку, чтобы вышел из кабинета как можно скорее. После него хочется проветрить помещение. Фу, плюгавая душнила. Мерзота поганая.
- Скворцов? Саш, позаботься о том, чтобы морды, выходящей сейчас от меня, больше здесь не было. Да… Спасибо. Саш.
С дури бахаю трубкой о корпус по ни в чем неповинному телефону.
Блевота! Откуда же такие берутся. Как падальщики летят на павшую добычу в надежде урвать кусок, ничем не гнушаются. Сейчас продышусь и дам задание начальнику службы безопасности узнать все о мудаке, что поспешил слить информацию о бывшей. Я так понимаю она ему неплохо заплатила за работу, но сука решил сыграть в два очка.
В душе знаю, от чего меня растаскивает. Пережил бы любую информацию, но то, что здесь было касается Дины. А она мой личный триггер. Живу с оцарапанной кожей, с тех пор как ушла. Не мешает особо, но зудит зверски. Щиплет, ноет.
Да. Все так и есть. Не те года, чтобы отмазываться перед собой и лепить из себя непробиваемого. Зацепила Дина. Изо всех сил стараюсь отпустить, катилась бы она на хрен, но только когда со злости посылаю, могу представить, что как раз на мой и катится. Другого ей не должно быть дано. Да это же реально пиздец кромешный.
Я никогда никого не любил. Никогда. Пустое дело. Неблагодарное. Бабы лишь средство достижения оргазма. Все! На хуя мне прошлая жизнь? Ушла и ушла. Какого я думаю постоянно что с Динкой происходит? Что она ест, на чем спит. С кем предпочитаю не представлять. Уверяю себя, что ни с кем.
Не такая Дина, чтобы из кровати в кровать сигать. Хотя что там нашей кровати было… Условно, твою мать.
Тогда какого черта хочу ей помочь? В чем и сам не знаю.
А может в жопу предисловие? Давай, Барский, будь мужиком. Признайся, что просто хочешь видеть ее. Все же и так понятно. Просто видеть!
Ха, мать вашу! Ни хрена непросто. Неплохо еще и завалить бы. Устроить прощание под грохот внутренних барабанов. Ох, как бы неплохо это все было… М-м-х! Сука! Расставив ноги, зло смотрю на растущий бугор в брюках. Не вовремя. Как же все невовремя.
Блядская бывшая! Что в тебе такого? Что? Озверела лишь под конец нашего смешного бракосочетания. Все же терпела, как тягловая коняшка, а теперь она в моем буйном воображении только наездницей представляется.
Никогда меня так не тянуло. До хруста костей выворачивает. До дробления в позвонках.
Поеду. Адрес есть. В конце концов я ей должен. К херам невыполненный контракт, у нее деньги закончится могут. А происхождение меня вообще не интересует. Будь она хоть дочерью кого, мне наплевать.
Сбрасываю костюм прямо в офисе. Надеваю смену. Джинсы, футболка и куртка сойдет. Едва натянув кроссы, выскакиваю из кабинета. Бросаю секретарше, что еду по делам на случай, если отец будет разыскивать. Последние сомнения рассеиваются уже в машине. Все правильно делаю. Долги нужно уметь отдавать.
В дороге приходится обдумать если не все, то многое. За рулем всегда легче думается. Мысли текут, как исчезающий асфальт под колесами авто. Совесть у меня все же присутствует. Факт. Иначе какого черта прусь к Дине?
Конечно, только за тем, чтобы хотя бы под конец поступить честно. Базару нет, перевести бабло не стоит ничего. Но она же вернет. Поэтому и прусь к ней. Чтобы уже наверняка распоряжалась переведенными средствами без зазрения.
Ох и тварь Доронина. Вот почему Дина такая зашуганная сначала была. Выдрессировала дрянь по своему образу и подобию и продала, как работорговка. Сука конченая. На такое даже я не способен, а я еще тот гандонище. Признаю. Что уж зря выворачиваться, что есть, то есть. И мои тоже хороши. Как относиться теперь ко всему? Да насрать. Исхожу из того, что есть.
Мне плевать какого бывшая происхождения. Без разницы. Пусть даже из рода самых бескровных беспородных дворняг была, стати ей не занимать. Жила со мной, как служанка, но стержень внутри всегда королевским был. Только тогда мне это было не нужно. А вот когда сопротивляться начала…
- Ваши документы.
Пока проверяют машину, гоняю мысли бесперебойно. Отпирается ржавый грудак. При любом воспоминании о Барской бегает кровь, закипает. Меня каждый раз распирает незнакомым чуждым, но безусловно кисло-приятным и от этого нового неизведанного злюсь и тут же мазохистски кайфую. Как такое могло случиться? Я не понимаю.
Нетерпеливо поглядываю на часы, но гайцы сегодня не спешат. Тщательные!
Уже в сумерках заезжаю в незнакомый поселок. Особо не заостряюсь на сторонних домах, я тупо ищу свою цель. Как только навигатор приводит к дому, притормаживаю немного поодаль. Унимаю волну, накрывающую тело. Злюсь, раскапываю в себе гнев, но он словно сдох. Осталось только ебучее волнение. Провались оно!
Ненавижу. Ненавижу ощущение слабости. И все эти вибрации по телу ничто иное как ублюдская слабость и есть. Ни одна девка… Никогда! А тут… Сука! Сука!!!
Может просто перевести ей деньги и свалить? Зачем рефлексии, что изменит мой приезд. Да ни хрена. Начинаю сомневаться в ебанутой затее. Пришлет назад вливание, значит ей не нужно. Кому я хочу что доказать?
Достаю трубу и открываю приложение. Выбираю контакт, вбиваю приличную сумму. Палец замирает над кнопкой «отправить».
Секунда. Вторая. На хрен.
Блокирую и рву к дому. Только конченые оставляют дело на полпути. Я пойду до конца.
Грохот самого оглушает, но колотить по окнам перестать не могу. Это происходит не в зависимости от контроля силы. Знаю одно, мне нужно ее видеть. Прямо сейчас. Зачем? Затем, вашу мать.
Щелчок отодвигаемой защелки становится отправной точкой. Чем сильнее слышу скрежещущий отпирающий дверь звук, тем сильнее слетает броня с грудака. Будто слой за слоем отлетает. Грубая непробиваемая шкура крошится и сыплется под ноги. Не под мои. Под ее падает.
Блядские руки начинают не дрожать, нет. Они пульсируют. Горячий пульс выползает на поверхность стремительно теряющей привычную задубелость кожи. Меня эти факты раздражают дико, со злостью сую кулаки в карманы куртки. Бред! Просто в моменте распирает и все. Все фальшь. Я такой какой есть и сдохну таким же. Ничто и никто не способно меня изменить.
В жопу все.
Едва окидываю взглядом Дину, сразу давлю.
- Пустишь?
Моя цель не напугать, я преследую единственную причину – не дать ей опомниться. Дашь время подумать и все пиши пропало. И если раньше это срабатывало и срабатывает со всеми, то теперь, рассматривая бывшую, секу, что она меняется на глазах. Она не все. Дина другая теперь.
Овечкой на заклание бывшая уже теперь не выглядит. Когда-то бесила ее покорность, которая как выяснилось оказалась ложной. Дина бунтарка. Сама еще не понимает насколько, а я просёк. И как только понял, тогда и пробки выбило.
Давай, Барский, будь мужиком. Ты запал. Признайся.
Такая она… С-с-сука… Твою ма-ать!
- Зачем?
Если бы знать, бывшая Барская. Если бы мне, разрази меня гром, знать, что там у меня внутри на самом деле.
Деньги я привез. Всё. Что еще надо. Керосиню себя мыслями, что являются прямой провокацией настоящего состояния. Внутри пожар бушует. От одного лишь взгляда на нее трескается и стреляет.
В Дине теперь нет привычного лоска. Она одета в обычный спортивный костюм, на ногах тапки, но это не имеет никакого значения. В ней иное таится. Дикая львица внутри бывшей живет. И сейчас она свою суть через вспыхивающие зрачки транслирует. Не понимает сама своей мощи, лютая кошка.
И я в свое время тоже не понимал. Только поздно теперь.
А может оставить все как есть? Ведь можно еще отмотать назад и жить как жил.
Давлю усмешку. Сам над собой смеюсь. Дина сверкает глазами, я же как настоящий придурок кривлю рожу в усмешке еще сильнее. По предплечьям катит дрожь. Я в целом пронизан статическим электричеством, что адски злит. Откуда напасть? Откуда! Что со мной не так?
Чем больше она упирается, тем больше жжет под моей кожей. Еще проходит пару секунд и Дина пытается захлопнуть дверь, но перед этим она делает шаг назад. Ловлю ее за локоть.
Прожигает!
Соприкосновение дает мощный разряд, оно дезориентирует. Отшатываюсь, чтобы не потерять опору. Повторно давлю вопросом, но, чтобы утихомирить сопротивление все же успокаиваю.
- Тихо, дикая. Так что? Пустишь?
И не дай бог ей возразить мне. Оттесняю Дину назад и сам захлопываю дверь.
Глава 32
- Я тебя не звала.
В полумраке, что окутывает веранду, напарываюсь на сверкающий взгляд Барского. Давид лениво усмехается, а я злюсь. В последнее время он именно эти чувства вызывает. Злость и предательское волнение. Последнее невозможно вытолкнуть, я смирилась с вероломной дрожью в присутствии деспота. Но у меня остается злость. Вот ее и генерирую, подпитываю изо всех сил.
- В курсе.
Неимоверно бесит его тон. Небрежный, будто расслабленные удары плети летают в воздухе. Отхожу дальше и прижимаюсь спиной к двери. Смешное препятствие для такого, как бывший. Отодвинет за секунду, но я сопротивляюсь.
- Дальше в дом мы не пойдем.
- Ну стой здесь, а я пройду, – сдвигает с пути, нагло идет дальше.
Взрываюсь от бессилия. Как мне его одолеть? Барский в тысячу раз сильнее. Он настолько решительный, что без труда понимаю, просто так отсюда не уйдет.
Хватаю за рукав грубой куртки, дергаю. И тут же жалею. Нельзя касаться. Запрет. Любое тактильное действие в сторону аспида запрет! Кожа мгновенно нагревается под пальцами. От тела бывшего будто импульсы идут, пробиваются внутрь и заставляют мое тело гореть.
Противостояние продолжается. Оно никогда не закончится. Как же это надоело! Бессильный гнев заливает от макушки до пят. Сколько раз задавалась вопросом, почему Барский так на меня действует? Что со мной не так? И ответа нет. Не существует.
Бывший накрывает скрюченные пальцы ладонью. Зажимает, совсем не двигается. Горячий. Настолько горячий, что кожа плавится. Но все ерунда в сравнении с тем, как он бережёт мою руку в своей. Не гладит, не схватывает. Барский словно держит над землей. Чуждо, непонятно и крайне волнительно.
Несмотря ни на что, продолжаю сопротивляться. В едином порыве душу ростки адекватности, рушу на корню. Зачем прыгать с обрыва, зная, что разобьешься насмерть. Парашют порвался давно и его никто не чинил, не менял. Разбиваться с призрачной верой в чудо желания нет.
- Давид!
- Дина?
- Издеваешься? Вали отсюда.
- Обязательно. Как поговорим, так и свалю.
Его ледяное спокойствие подрывает мою слабую психику. Я стала законченной идиоткой. Не понимаю ощущений. Не могу разобраться, как одновременно хочется гнать в шею и остаться с ним. Моя биполярка раздирает надвое.
Так невозможно. Нужно бежать как можно дальше. Бежать без оглядки. Пропасть, исчезнуть, чтобы с собаками не нашел. Спасение, что отделаюсь лишь разговором. И чем скорее поговорим, тем быстрее выпровожу и крепко подумаю, как быть.
- Слушаю.
- Во сколько ты оцениваешь жизнь со мной? Назови сумму.
Вопрос неконтролируемый горький смешок вызывает. Так вот зачем приехал. Совесть замучила? Рейт человечности бывшего с грохотом рушится вниз. Ларчик просто открывался, мой личный ключ не подошел. Калькулятор вместо сердца, в голове сплошь рассчетные диаграммы. Человек-машина, прагматик приехал узнать, что мне задолжал. Козлина. Змей подколодный.
- Ноль рублей.
- Даже не евро и не долларов.
- Даже не копеек.
- Почему?
- Акт угробления своей жизни считаю нельзя оценить. Бесполезно прожитый кусок жизни.
Выпалив фразу, где сквозит боль в каждой брошенной букве, закрываюсь, как ракушка. Палю Давида взглядом, а он лишь руки в карманы глубже сует. Двухметровый аспид, сволочизм зашкаливает. Разит своей аурой, будто фонтан разбрызгивает.
Когда в истинной мере до него доходит подача слов, морщится и выворачивает губы. Не нравится. Не привык, чтобы кормили тем, что сам направо и налево раздает. Замечаю, как по породистому лицу волна осточертелого неприятия ползет.
Щелкает пальцами в карманах. Качнувшись на пятках, снова давит.
- Тебе не хватит той суммы, что взяла в сейфе. Особенно при сегодняшних обстоятельствах.
- С момента подписания документов, тебя моя жизнь не касается.
- Согласен. Но я все же рискну. Квартира на Патриках и ежемесячное содержание устроит?
По схеме что ли идет? Не перепутал ничего?
- Завадской предложи. Она согласиться. Ты меня с ней путаешь.
- Дин, хватит. Нет никакой Завадской уже давно.
- Ты знаешь, наплевать.
Да, мне наплевать. Я забыла о ней. Просто вычеркнула фамилию из памяти. Не слежу больше за их постельными приключениями, потому что все равно. Пусть хоть с Мадонной спит.
- Дина, будь благоразумна. Ведь впервые нормально разговариваем. Оценить не хочешь?
- Оценить? Этому есть цена? Сколько? А-а-а, квартира на Патриках, я же забыла! – тяну с ядовитой усмешкой. – Нет. Уезжай.
Леплю с размаху в лицо. Ору практически. Пусть катится. Нечего ему здесь делать. Пусть провалится со своими увлекательными предложениями. Даже если с голой задницей останусь посреди зимнего поля в пургу, не возьму подачек.
Откупиться хочет? Совесть очистить? Так ее у Барского нет. Он родился без нее.
Мне хочется орать, визжать. Прыгнуть и разодрать лицо в кровь. Можно просто оставить в покое? Забыть имя, забыть, что я рождена по факту. Вычеркнуть меня из жизни можно или нет?!
Мало того, что все наперекосяк, так еще приперся со своей благотворительностью.
Не успеваю уклониться, потому что Барский мгновенной тенью оказывается рядом. Замирает в паре шагов и яростно выталкивает.
- Ты, блядь, только язык насилия понимаешь? На таком с тобой разговаривать?
- Пошел ты, Давид! Знаешь куда?
- Иди-ка сюда. Быстро!
Не успевает притянуть к себе, выворачиваюсь быстрее. В забытьи хватаю железную кочергу. В глазах искры рассыпаются. Я сейчас обвиняю бывшего во всем. Все, что накопилось обрушиваю на голову. Возможно несправедливо, но понять и разобрать атомный взрыв внутри не по силам.
- Я за себя не отвечаю. Если ты подойдешь, то…
- Да ебаный в рот! – ревет Барский. У меня слезы от крика выступают. Пелена в глазах мешает и через секунду Давид отшвыривает крюк, нечаянно роняя меня на пол. Взмахиваю руками, он успевает подхватить под голову, но все равно падаем. – Мы по нормальному хоть когда-нибудь сможем? Ушиблась, Дин?
- Ты сделал все, чтобы так не было, – сталкиваю с себя, но змей не спешит убираться. – Поздно.
- Разве?
Бог меня наказывает неразумностью. Поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с Давидом.
Глава 33
Тело бомбят взрывные реакции. Каждый ебаный раз, когда соприкасаюсь с Диной, они есть. Бушуют, раздирают и качают сознание. Придавливаю сильнее, чтобы вдоволь в глаза насмотреться. Нет, я не преследую цель спустить штаны и сунуть в нее свой гудящий член. Не то!
Я чувствую совсем другое. Хочу вкусить не борьбу. Единения хочу постичь.
В душе звенят дрожащие струны. Откуда взялись, не знаю. Только ощутил их с того самого вечера, когда также лежал на Дине в нашей прихожей. Бесит до белых глаз, мотает по буеракам сознания, только в очередной раз ярко понимаю – попал.
Сталкиваюсь с ней взглядом. Пытаюсь нарыть что-то для себя весомое. Только ни хера там нет. Уничтожил все. Дина дрожит, но взгляд не отводит. Трясется не от страха, больше бесится. Оторваться от нее сейчас не смогу ни при каких обстоятельствах. Если только вывернется и голову мне раскроит.
И то не уверен, что разожму руки.
Во рту сохнет. Мгновенно слюна высыхает. Дышу, как загнанная собака. Резко и коротко. С губ испаряется влага, я как в пустыне. Источник спасения один, только вот не светит ни хрена там воды попить.
- Дин, пожалуйста.
Сиплю, как контуженный. Я первый раз по-человечески прошу бывшую. Сам не знаю о чем, то ли поговорить, то ли разрешить вцепиться в нее и все же спустить блядские штаны. Не откажусь ни от того, ни другого.
- Оставишь ты меня в покое?
Боль ее слов режет. Морщусь, но принимаю. Хорошо бы сразу располовинило сучье ощущение, но оно лишь тонко царапает. Тонко и настолько глубоко, что хочется зверем орать. Я же понимаю, что никогда теперь не оставлю.
Твою мать… Никогда… Принимаю! Сам себя принимаю.
- Нет.
- Почему?
- Не могу.
- Давид! Хватит уже.
- Не хватит. Мне больше ничего не хватит теперь.
Раскатывает на звуках ее голоса. И что теперь? Упираться дальше? Пиздеть самому себе, что приперся на дальний край географии ради того, чтобы денег предложить. В жопу мира тащился лишь бы убедить Дину без моего баблишка не остаться? Вранье. Ради нее приехал. Чтобы увидеть. Вот и все.
- Что ты говоришь?! Ты себя слышишь?
Она выдирается с мясом. Бьется, пытается сбросить, но ей без вариантов. Только руки царапает о замки куртки. Шикаю, успокаивающе дроблю, но руки над головой вытягиваю и своими прижимаю. Замечаю на запястье каплю крови. Сползаю и слизываю пятнышко под аккомпанемент гневного шепота.
- Слышу. Что есть, то и говорю. Хватит, Дин. Тебе хватит, не мне.
- Дурак!
- Да. Еще какой.
- Идиот!
- Угу. Тебе легче?
Чтобы вовсе не распоясаться, давлю в себе сопливую пугающую и меня и ее херню, пытаюсь раскопать нейтральность. Выковыриваю из недр закостенелой души. Где моя отчужденность и похуизм? Я их внезапно потерял. Посеял, словно ключи от громадного, но крайне важного сундука.
- Мне рядом с тобой дышать тяжело. Понимаешь ты или нет?
Ярится, как будто за жизнь борется. Сопротивляется. Выползти больше не пытается, но ослабь я хватку хоть на секунду, выскользнет сию секунду. Даже крохи не нахожу в ответной реакции. Дина закусила удила и пиздец, хоть сдохни.
- Дин. Дина.
В голове продолжает грохотать. Маниакально иду к намеченной цели, только оборжаться – не знаю какая она. Чего от нее хочу? Поговорить? Выебать? Забрать с собой назад? Что мне надо?
Сердце молотит так, что сейчас наружу выскочит и запрыгает по половицам. Оно уже в глотке барабанит, как литавра. Толчки крови по всему телу, что бурные реки текут. Отвечаю сам себе на главный вопрос. Только ответ знаю уже, а вслух выговорить кишка видать тонка. Ну вывалю кишки и дальше что? Ведь пошлет на хрен.
- Оставь меня. Уезжай. Пожалуйста. Отпусти меня, Давид.
Слова вызывают помешательство в прямом смысле слова. Замыкает конкретно. Гонит. Как пса паршивого. Это не новость, но блядь… Подрывает конкретно.
Раскатывают зачатки раздражения, ломают систему. Неприятно. Но терпимо. Жри, Давид.
Дергаю молнию толстовки вниз. Дина вместе с треском замка от неожиданности тоже вздрагивает и протестующе взвизгивает. Копаемся на полу, снова вступаем в сомнительную борьбу. Она же понимает, что заломать никакого труда не составляет. Уступаю ей по факту, даю понять, что я готов прогибаться, лишь бы она поняла хоть что-то из того, что пытаюсь донести.
В запале лицом прижимаюсь и вдыхаю запах. Чистая. Сладкая. Нежная. И, конечно, максимально разъяренная.
Хочу. Сдыхаю, как хочу достать члени и загнать. Спину и ноги мурашками обсыпает, будто песок падает на голую кожу. Стряхнуть нереально. Затылок огнем полыхает.
- Не отпущу, Дин. Поняла?
Я, блядь, не в силах больше носить груз. Прижимаюсь к шее, впиваться не рискую, чтобы не стала брыкаться сильнее. Лишь дышу ей. Признаю, что разматывает от близости. И хочу я теперь тоже только ее. На хер всех!
Сжимаю челюсти сильнее. Напряжение адское. Мое тело капкан, душа потемки. Но … тупо взять свое не могу. Хотя желаю этого больше всего на свете. Сдерживаюсь из последних ресурсов, копаю в себе человечность. Не могу я просто трахнуть Дину. Распять на полу и выебать. Теперь не могу.
Да что со мной происходит!
Не выдерживаю. Резко веду головой, прижимаюсь к губам. Язык не всовываю, но даже этой малости хватает, чтобы снесло голову. Обжигает зверской похотью. Член штаны готов прорвать, настолько кровь сильно приливает. Руки как у заправского наркоши ходуном ходят, приходится напрячь кисти до легкой боли.
Я тело Дины сквозь одежду ощущаю, будто она голая. Каждый изгиб, каждый выступ.
- Я не буду с тобой.
Слова отрезвляют.
Стряхиваю морок, он с трудом развеивается. Понимаю, что Дина про секс говорит и внезапно в башке всплывает.
«Что с тобой пробовать. У меня на тебя не стоит. Поняла?»
Жри, Давид.
Вытряхиваю из себя стыд за брошенную фразу. Надеюсь, что Дина о ней тоже забыла, потому что теперь все по-другому. Не то, что стоит. Это не то. Железобетонным столбом маячит.
Перестаю собой владеть. Пытаюсь сам себе доказать, что фразы той не существовало. Вновь целую бывшую. Сжимаю сзади шею, подталкиваю. Нежно действую, аккуратно. Почему мне так с ней сейчас? Почему так охренительно хорошо, несмотря на то что мы постоянно в перманенте войны находимся. И даже сейчас, когда Дина убить меня готова, все равно кайф.
- Не настаиваю. Если не готова, встретимся в другой раз.
Если я не прекращу, то все планы к черту полетят. За волосы отрываю себя от бывшей. Быстро моргаю. Стряхиваю чары лютой ведьмы. Последний раз прижимаюсь к губам и встаю.
Дина вскакивает, отходит дальше. Взъерошенная и немного растерянная, готова выгнать меня в любую минуту. Но я понимаю. Я, вашу мать, все понимаю. Держусь из всех доступных сил. Чтобы не приблизиться снова и не завалить. Даю ей успокоиться и предлагаю то, отчего не откажется ни одна женщина в здравом уме.
Глава 34
Трясет после Давида. Еле выпроводила.
Все что угодно ожидала, но только не приезда. Что ему нужно? Тысячу раз вопрос повторяю и все в молоко. Снова грею руки о кружку с кипятком, бесполезно. Пальцы дрожат и не слушаются. Миллион раз сволочь. Не оставит в покое никогда.
Каждый раз пытаюсь наладить жизнь без него. Исключаю всякое присутствие, но он находит и вновь напоминает о себе. Как с цепи сорвался. Ведь не любит, даже смешно говорить об этом. Зачем я ему? Ну зачем?
Постельный рок-н-рол есть с кем танцевать, так какого черта он вновь возвращается ко мне!
И этот опасный блеск в глазах дьявола Барского… Он опасен, как сам Сатана. Тянет, обволакивает и топит в долбанной пучине.
Вскакиваю, нарезаю круги по маленькой кухне. Мысли в голове роятся, пластами наслаиваются друг на друга. Раненой кошкой орать хочется. Сколько раз хотелось закричать, ну что, убедился, паршивый ты сукин сын, что я была лучше? Я! Ни они. Дождался, когда, наплевав на все, перерезала кровавую нить и ушла, но нет же! И здесь с меня ведрами кровь пить нужно.
В груди трескается налёт и прорывается боль. Сходит лавиной, льется по коже едкая кислота. Ненавижу себя за глупую любовь. Как это отрицать не понимаю. Ведь есть же, есть чувство. Вопрос в другом, я больше не хочу себя связывать пагубной страстью. Лучше захлебнусь.
Понятия не имею, как жить дальше. Если принять условие Давида, то вопрос решаем, но я пока думаю.
Он ничего не требует взамен. Просто расширяет возможности и все. Ни одного ультиматума, ни одной попытки шантажа. Верить, нет?
- Дина, я прошу подумать. От такого не отказываются. Тем более при твоем положении. Мне ничего не нужно. Я хочу тебе помочь. А дальше… Не будем загадывать. Но я клянусь, что больше ни единого намека. Пальцем тебя не коснусь, если сама не захочешь. Только твой выбор главный. Понимаешь? Клянусь чем хочешь, больше не трону.
Раздирают противоречия. Сеют сумбур и сумятицу в голове. Верить, нет?
Прикрываю глаза и, как назло, накатывает покрывалом ощущение его прикосновений. Грубых, теплых. Нежных, властных. Невыносимых.
Стискиваю зубы, гоню от себя преступные мысли. Нельзя. Я ничем больше ему не обязана, а он тем более. Прочь!
- Динка, прости. Слышишь? Мне жаль, что так вышло. Правда жаль. За слова те … Вранье. Все со злости. Прими предложение, хоть так окончательным мудаком себя чувствовать не буду.
- Так ты и есть мудак, Барский. По отношению ко всем своим рабыням.
- Плевать на них. Главное, чтобы ты отпустила мне грехи. И ты не рабыня.
- С чего вдруг? Относился как к …
- Дин! Прости.
Волнующие разговоры, вибрация воздуха, яркий блеск глаз и прерывистое сбивающееся дыхание. Вот наша встреча.
Я ненавижу волнительное состояние. Оно меня убивает. Мало того, что к теперешней ситуации неопределенности мешок прилагается, так еще и Барский с дарами. Как растащить все? Как не ошибиться и не попасть в силки? Не доверяю Давиду, несмотря на искренность и покаянность. Все может быть всего лишь псевдо-правдой. Не более.
Он оборотень. Он лжец. Преследует свою цель, наплевав на все. В бытность брака была свидетельницей того, как безжалостно расправлялся с конкурентами. Уничтожал и улыбался. Не помогали ни мольбы, ни предложения. Барский все сметал на своем пути. Если считал нужным разорить чужой бизнес, мешающий задумке, то делал без промедления. Репутацию заслужил не зря. Звание бессердечного урода, с которым нельзя договориться оправдывает полностью.
Червяк сомнений точит. Покой пропадает вовсе.
Как же надоело все. Гашу свет в доме и падаю в кровать. Заматываюсь с головой в одеяло, зажмуриваю с силой глаза. Хочу уснуть, провалиться в небытие чем скорее, тем лучше. Где там чертова сонная бездна?
- Ты серьезно считаешь, что я приму?
- А ты считаешь, что сможешь отказаться? Подумай, возможность вот она, – протягивает раскрытую ладонь, – лежит сверху. Бери.
- Барский, я не хочу быть тебе обязанной, понимаешь? Я вообще ничего не хочу!
- Подумай. Не принимай решение сразу. Готов говорить в любую минуту. Предложение действует бессрочно.
- Уезжай, Давид.
- Дин! Ты осталась совсем одна.
- Слава. У меня есть Слава.
- Не рисуй себе воздушных замков. Под яркой кожурой зачастую гнилое яблоко. Поверь, я знаю о чем говорю.
- Да уж. Кому как ни тебе знать.
Бред. Не верю, что Воронов гнилой. У Давида вошло в привычку критиковать Славича. Воспринимать его слова не считаю правильным. Слава не такой. Он как раз в отличие от Давида был намного честнее и …
Ключ проворачивается в замке. Вскакиваю с кровати. Едва ступая пальцами босых ног, невесомо несусь к двери. Если это вернулся Давид, не пущу больше. Не спешу отодвигать щеколду, просто слушаю звуки.
Тяжелые шаги по крыльцу и глухое бормотание не прекращается. Это не Давид. Не Давид… Боже… Кого принесло в недобрый час. Спина покрывается испариной. Я ног не могу отодрать с пола, как приклеенная стою. Незваный гость топчется на крыльце, деревяшки прогибаются под весом. Что-то ищет.
Еще минут пять умираю от страха, а потом, к счастью, шаги удаляются. Обессиленно сползаю по прохладной стене. Опускаю голову и волосы окутывают мягким покрывалом. Ха… Мнимая защита от реальности. Вот ей-богу пожалела, что Барский уехал. С ним бы страшно не было.
Не успеваю отдышаться, как шаги вновь возвращаются. Внутри холодец образуется вне зависимости жалких убеждений, что он сейчас потопчется и снова уйдет. Я напряженно вслушиваюсь, решая на ходу как быть.
К счастью, слышу голос соседки. Сердце разжимают тиски, но внезапная мысль заставляет вновь подпрыгнуть главную мышцу.
- Дина, – стучит в окно, – зачем щеколду заперла. Открой. Хозяин вернулся.
Поднимаюсь. Едва держась на ногах, щелкаю по металлическому языку и отшатываюсь назад. Дверь со скрипом открывается.
В проеме стоит сухой мужчина в костюме. В руках у него небольшой чемодан. В свете фонаря отражается напряженное лицо, лоб изрезан глубокими морщинами. Взгляд цепкий, но какой-то безжизненный. Он бледен, но весьма надменен.
- Здравствуйте. Позвольте представиться. Роман Александрович. А Вы моя новая квартирантка. Так?
Слежу, как удаляется соседка. На меня обрушивается странный морок. Я словно заторможенная. Какую игру я затеяла? Обилие событий за последнее время вдруг обваливаются водопадом. Силы стремительно пропадают. Хватаюсь за ручку двери и выпаливаю с отчаянной решимостью, глядя прямо в глаза стоящему напротив.
- Я Ваша дочь, Роман Александрович.