Глава 14

Стас

Четыре долбанных дня я жил как зомби. Хотя нет, зомби хотя бы двигаются, ищут плоть, подчиняются инстинктам. Я был хуже. Я был куском разлагающегося мяса, который заперли в четырех стенах квартиры.

Работать не мог.

Сорвался на коллегу и решил взять отгулы.

А квартира…

Я не мыл посуду, раковина заполнилась тарелками с засохшими остатками еды, которую мы заказывали еще вместе. Не выносил мусор, пакет в коридоре уже начал вонять, но мне было плевать. Я не открывал шторы, боясь, что солнечный свет выжжет мне глаза, привыкшие к серому полумраку моего личного ада.

Я сидел на кухне, в одних трусах и помятой футболке, часами смотрел на ее любимую кружку. Ту самую, с маленькой трещиной на ручке, которую она все обещала выбросить, но так и не решилась «она же родная, Стас». Пил водку прямо из горла. Организм, сволочь такая, отказывался отключаться. Я не пьянел до беспамятства, не проваливался в спасительное забытье. Я просто тупел. Ровно настолько, чтобы картинка перед глазами немного размылась, и я перестал видеть обвиняющий блеск кафельной плитки, которую она выбирала с такой любовью.

На пятый день в голове что-то перегорело.

Я посмотрел на свое отражение в дверце микроволновки, заросшее, серое лицо с красными белками глаз, и понял: все. Сдохну. Просто загнусь здесь под грудой мусора, и найдут меня только по запаху. А мне нужно ее найти, чтобы понять как она.

Звонок приятелю из ГИБДД был актом последнего отчаяния.

Паша. Мы с ним вместе в автошколе подрабатывали лет пять назад, когда я еще только зубами выгрызал себе место под солнцем.

Он тогда был лейтенантом с вечным недосыпом, теперь, важный майор. Долги я за ним не водил, но однажды выручил с крупной суммой на операцию матери. Такое не забывают.

— Паш, привет, — мой голос звучал так, будто я неделю жевал битое стекло.

— Стас? Ты что, в запое? Голос жесть, я тебя едва узнал.

— Почти. Паш, мне нужна помощь. Срочно. Номер машины… подруги жены. Аллы. Сможешь пробить, где она сейчас светится? Или адрес регистрации.

Паша молчит.

Я слышу, как на том конце провода скрипит его кресло. Он мент до мозга костей, понимает, что если мужик просит пробить подругу жены — дело пахнет керосином.

— Стас, это подсудное дело. Сейчас по камерам все пишется, каждый запрос… — Паша, мать твою, я у тебя в долгу никогда не был. Жена ушла. Я должен ее вернуть, понимаешь ты⁈

Вранье.

Паша тяжело вздыхает.

Слышу ритмичный стук клавиш.

— Через час скину смс. Но запомни: меня не было. Я тебе не звонил. Ты просто угадал адрес. Понял?

— Понял. Спасибо, Паш. Буду должен.

Через сорок минут телефон вибрирует на столе, подпрыгивая рядом с пустой бутылкой. Адрес. Улица Ленина, дом сто семнадцать, корпус два.

Руки тряслись так, что я едва не выронил аппарат. Хватал одежду, не глядя, натянул какие-то джинсы, куртку, ключи…

Выехал сразу, нарушая все правила, которые только можно было нарушить. Город пролетел мимо серым пятном.

Машину бросил в соседнем дворе, не хотел, чтобы Алла, если она там, увидела мою тачку и увела Марту через черный ход. Сам сел на лавочку прямо у нужного подъезда. Поднял воротник, натянул кепку пониже. Март в этом году выдался лютый, ледяной ветер швырял в лицо пригоршни колючего снега, небо висело над головой свинцовой плитой.

Сидел три часа.

Выкурил почти пачку. Пальцы закоченели, превратившись в негнущиеся палки. Уже пепельницу из-под колеса слепил из окурков. И вот дверь скрипнула.

Она вышла на крыльцо, и я забыл, как совершать вдох. Кислород просто перестал поступать в легкие.

Марта. Моя Марта.

Она щурится от резкого ветра, поправляет воротник.

Господи, какая она стала…

Прозрачная. Бледная, как фарфоровая кукла.

Под глазами залегли такие тени, будто она не спала с того самого дня в Саратове. Волосы, которые я так любил распускать и пропускать сквозь пальцы, собраны в небрежный, растрепанный пучок.

Сердце начало колотить по ребрам с такой силой, что стало больно. Встаю,. Она идет вдоль дома, к небольшому магазину на углу.

Я следом. Как тень. Как маньяк. Боюсь окликнуть, боюсь, что она обернется и исчезнет. Хочу просто насмотреться.

И тут она делает это. Машинально, привычно поправляет сумку на плече и другой ладонью мягко, оберегающе накрывает низ живота.

Обычный жест.

Для кого-то ничего не значащий.

Она никогда раньше так не делала. Этого жеста в ее арсенале не было.

Последняя иллюзия, последняя надежда на то, что я все придумал, разбивается вдребезги. Она касается себя так, будто там самое ценное сокровище вселенной. И она улыбается. Не мне. Не миру. Себе внутрь. Тому, кто там.

Я не помню, как сократил дистанцию.

Просто в какой-то момент оказался рядом. Хватаю ее за руку выше локтя. Грубо. Сильно. Больше, чем нужно. Она вздрагивает, вскрикивает, оборачивается, в глазах сначала дикий, животный испуг.

А потом… потом она видит меня. И испуг сменяется таким ледяным, арктическим холодом, что я почти физически чувствую, как замерзаю.

— Стас? — голос осипший, чужой. — Ты как здесь оказался? Ты следил за мной?

Я не могу выдавить ни слова. Просто смотрю на ее руку, которую она все еще прижимает к животу. Она перехватывает мой взгляд и мгновенно отдергивает ладонь, пряча ее в карман куртки.

Слишком поздно, Марта.

Я все видел.

— Ты… — слова застревают в горле горьким комом. — Ты беременна?

Она молчит. Ветер швыряет ей в лицо пряди волос, но она даже не моргает. Смотрит на меня этим пустым, выжженным взглядом.

— Марта, я тебя спрашиваю! — я срываюсь, голос дрожит от смеси ярости и дикого, первобытного восторга. — Ребенок мой⁈

Она молчит целую вечность. Прохожие огибают нас, как два столба.

— Марта! — я снова сжимаю ее руку, боясь, что она сейчас просто испарится.

— Отпусти. Ты делаешь мне больно. Снова.

Я разжимаю пальцы.

Мне хочется выть от стыда, но правда важнее.

— Кто отец? — спрашиваю я, хотя внутри уже все поет и плачет одновременно. — Скажи мне правду. Один раз.

Она запрокидывает голову и вдруг смеется.

Громко.

Горько.

Это страшный смех, в нем нет ни капли радости.

— Ты серьезно, Стас? Ты после восьми лет жизни со мной спрашиваешь, кто отец? Ты правда настолько ничтожен, что надеешься, будто это не ты?

— Марта…

— Ребенок твой, — выплевывает она мне в лицо. — Твой. Какая ирония, да? Ты был с ней в Саратове, имел ее, пока во мне уже росла твоя дочь. Дочь, Стас.

Я хватаюсь за холодную стену дома, чувствуя, как асфальт уходит из-под ног.

— Дочь? — шепчу я, и это слово кажется мне самым красивым в мире. — У нас будет девочка?

— Нет, — Марта делает шаг назад. — У меня будет девочка. А у тебя будет только твоя Кристина и твоя ложь. Она никогда тебя не узнает. Я сделаю все, чтобы она не знала, кто ее произвел на свет.

Я протягиваю руку, пытаюсь коснуться ее плеча, но она отпрянывает, как от прокаженного.

— Марта, умоляю… Прости меня. Я бросил ее. Сразу, как вернулся. Я заблокировал ее везде. Мне никто не нужен, кроме тебя и ее. Я буду лучшим отцом. Я буду рядом каждую секунду. Дай мне один шанс исправить все!

— Шанс? — она смотрит на меня с такой брезгливостью, будто я раздавленный слизняк. — Ты хочешь шанс быть отцом? Ты дал шанс нашей семье, когда снимал кольцо перед входом в ее подъезд? Ты выбирал ее, Стас. Каждое утро, когда чистил зубы рядом со мной. Каждый вечер, когда писал мне «спокойной ночи, любимая», а сам думал о ней. Это был твой выбор. Каждый день. Свободный. Сознательный.

— Я запутался, Марта! Я был идиотом! Это была просто вспышка, гормоны, глупость!

— Ошибка? — она кричит, и я вижу, как ее глаза наполняются слезами, которые она отчаянно пытается сдержать. — Ошибка… Это когда ты купил не то молоко. А когда ты строишь параллельную жизнь, пока твоя жена мечтает о ребенке…это предательство. Чистое. Ты убил во мне все, Стас. Все, что я к тебе чувствовала. Осталась только она. И ее я тебе не отдам.

— Это и мой ребенок! — я чувствую, как во мне просыпается собственник. — Я не позволю тебе вычеркнуть меня! Я пойду в суд, я докажу…

— Иди, — она пожимает плечами. — Плати алименты. Это максимум, на что ты имеешь право. Но я обещаю тебе: она никогда не назовет тебя «папой» с той любовью, о которой ты мечтаешь. Для нее ты будешь «тем мужчиной, который когда-то был с мамой».

— Марта, не уходи! — я загораживаю ей путь к подъезду. — Посмотри на меня. Я же люблю тебя. Ты же знаешь, что это правда.

— Любишь? — она смотрит мне прямо в зрачки. — Ты любишь только себя, Стас. Свой комфорт. Свое «хочу». Ты готов к тому, что ребенок — это не только фото? Это бессонные ночи, это болезни, это отсутствие секса и отдыха годами? Ты, который заскучал от тихой семейной жизни через три года, готов к этому? Не ври мне. И себе не ври. Ты сбежишь к новой «Кристине» через месяц, когда дочь будет орать от колик.

Я молчу.

Горло перехвачено стальным обручем.

Мне нечего ей возразить, потому что мои слова сейчас просто звук.

— Все, — она отодвигает меня рукой. Холодной, твердой рукой. — Уходи. У нас больше нет «нас». Ты сам сжег этот мост. Теперь стой на своем берегу и смотри, как мы уплываем без тебя.

Она прикладывает ключ к домофону.

Писк аппарата звучит как сигнал к казни.

— Марта! — кричу я ей в спину. — Я не отступлю! Слышишь? Я не оставлю тебя!

Она оборачивается на секунду.

. — Прощай, Стас.