57

Генрих

Лютый холод, непроглядная темнота, потусторонние голоса. То ли лежу, то ли лечу. Не пошевелить ни рукой, ни ногой. Пытаюсь хоть что-то разглядеть, но глаза словно выколоты, пытаюсь крикнуть, но во рту пустыня, и я лишь могу слегка шевелить пересохшими губами. От полной беспомощности грудь, стянутую тугими жгутами, раздирает страх. Я не помню, кто я и как здесь оказался.

Так продолжается не знаю сколько времени, и вдруг яркая вспышка света. Будто с того света вернулся. Хватаю воздух ртом, и снова проваливаюсь в темноту, но тут же возвращаюсь обратно.

— Нормально, живой! — раздаётся мужской голос.

Никогда так не радовался тому, что рядом ещё есть люди. Липкое чувство страха сменяется короткой радостью, но на смену ей приходят воспоминания. Алиса! Мою девочку убили. Она шла ко мне за помощью, но так и не дождалась её.

Меня перекладывают на каталку, везут по длинным коридорам. Рядом бежит медсестра, придерживая капельницу. В палате я уже плохо соображаю, что со мной делают. Веки слипаются, и я отключаюсь.

— Хреново выглядишь — голос Родиона заставляет открыть глаза.

Галлюцинации, что ли? В палате, кроме врача, в палате никого нет. Он приспускает маску с лица, и я вздрагиваю.

— Родион... — хриплю я, — как ты прошёл сюда?

— Было непросто. У реанимации дежурит полиция. Но я разжился формой и бейджиком в приёмном покое. Пришлось, правда, пойти на небольшой криминал, чтобы пройти в отделение, — Родион показывает мне электронный ключ. — Но думаю. барышня где-нибудь через полчаса придёт в себя. Можем немного поболтать.

— Поболтать? Я думал, ты пришёл меня вытащить отсюда.

— С чего вдруг?

Припоминаю наш последний разговор.

— откуда ты знаешь мою мать?

— Она и моя мать. Ты украл у меня жизнь, Генрих. Не представляешь какой кайф видеть, как ты всё просрал.

— Но почему... Ты мне всё-таки тогда помог... С Женей?

— Мать попросила. Хотел быть хорошим для неё. Но для неё ты всегда был любимым сыночком. Жалел потом часто. Пытался вытравить Женю из памяти.

Теперь она моя. Я заберу её. У всех заберу — глаза Родиона вспыхивают недобрым огнём. — уже забрал.

— Значит ты даже не думал её убивать?

— Ублюдок ты, Генрих! Просто зажравшийся ублюдок.

— Жизнь меня уже наказала, — отвожу глаза. — Мою Алису убили. Ты, наверное, уже в курсе. Она так любила меня.

— Да, конечно, любила. Продажная тварь. Она мне за деньги на бабкином сеновале два месяца сосала, и с заднего входа пускала. Девственность для принца берегла. Говорила, мать её в Лос-Анжелес обещала забрать, а там одни миллионеры живут. Глупая девка была, но горячая. Бабка её один раз нас застала и тут же с Агатой сговорилась, чтобы та её пристроила. Та и пристроила. К тебе. Так Алиса быстро про Америку забыла.

— я не верю ни одному твоему слову, — под лопаткой простреливает острая боль, пальцы судорожно сминают простыню.

— Это твоё право, Слоник. Алиса ведь тебя так называла? Бедняжка, мне иногда звонила, жаловалась, что у тебя большие проблемы в постели. Она тебе в питьё таблетки так часто толкла, что мозоли на руках натёрла. Вот только и словом не обмолвилась, что Женю тоже травила. Стерва! И бабка стерва. Травки ей передавала.

До меня вдруг доходит:

— Так это ты убил Алису? — дышать становится всё тяжелее.

— Да.

— А сяду я!

— Не сядешь. Просто останешься в памяти других убийцей. Ты больше никогда не будешь любимым сыном.

Я не могу ответить, потому что задыхаюсь. Родион усмехается.

— Я добавил в твою капельницу чудесный препарат. Передавай привет Алисе!

Лютый холод, непроглядная темнота, потусторонние голоса.