Двадцать первая глава

– Только какой он мне благоверный? И неверный, и не на благо. – тяжело усевшись на стул, сказала и вздохнула, продолжая, – Мил, а я ведь до Нового года даже не подозревала его, представляешь? Жила, как в тумане с рождения Юрочки. Невольно скребётся мысль, что если бы я уделяла больше внимания Владимиру, то… – То он бы загулял чуть позднее. – закончила за меня подруга. У Милочки на кухне было стерильно чисто, словно в аптеке. Ничего не стояло на поверхностях. Глянцевые панели шкафов отражали мягкий свет подсветки и дробили его в перекрестьях дверей. Пахло немножко кофе и чем-то знакомым, лекарственным. – Нет твоей вины в том, что твой муж такой. Это не ты его воспитывала. Такое разнузданное поведение – выбор. Владимир выбрал быть кобелём. Сознательно, – чуть помолчав, сказала Мила и встала включить чайник. Синяя подсветка вспыхнула, отразилась в стекле окна, перекликаясь с иллюминацией улицы, что виднелась сквозь дневные прорехи рольштор. – Я и не ищу свою вину, – возразила подруге, пытаясь объяснить. – Я удивляюсь, как не разглядела Влада сразу! Ведь всё было открыто передо мной. И бывшая, якобы слишком ревнивая жена, и его вольное поведение с девочками на работе. Я не хотела видеть очевидного и верила мужу как самой себе! Какими дураками делает нас любовь! Счастливыми дураками… Я помолчала, бездумно глядя в окно, и тихо продолжила: – Понимаешь, Мил, мне безумно жалко ту меня, доверчивую и влюблённую, что пошла следом за прожжённым ловеласом и лгуном. И мне кажется, что никогда больше я не смогу полюбить. Полюбить как прежде, без оглядки. Вверяя себя полностью мужчине. Растворяясь в нем. Отдавая всю себя. Сейчас я чувствую, будто я – инвалид. Раненая, с ополовиненной душой. Будто ничего во мне не осталось, кроме оболочки… – У тебя теперь есть сын, Ир. Поверь мне, это и есть счастье! – вздохнула тяжко Мила и отвернулась, блеснув глазами. Завозилась, заваривая чай и доставая печенье. Я смотрела на её ссутулившуюся спину, на опущенные плечи и не знала, что сказать. Разве слова могут что-то исправить? – Что ты собираешься делать дальше? – спросила подруга, ставя передо мной чашку. Дымок поднимался над ней картинно, и я невольно улыбнулась, вспоминая своё удивление умению Люды пить настоящий кипяток. Моя железная подруга как всегда прагматична и прямолинейна. И сантименты её интересуют в последнюю очередь. – Жить, Мил. Я ушла от мужа две недели назад. Твёрдо поняла, что он больше меня не любит. И ушла, – пожала плечами и ответила, перекладывая забинтованную руку подальше, чтобы ненароком не сцапать ею чашку. – Теперь нужно дождаться развода, алиментов и, главное, раздела бизнеса. Я надеюсь, что эти деньги мне удастся вложить в ипотеку. Пусть большой процент сейчас, но чем жить на съёмной, лучше платить за свою. Мила побарабанила пальцами по столу, покусывая губу. – Ты мне поэтому звонила? – Ты была занята по горло, понимаю, – ответила на её вопрос. – Я всё понимаю и совсем не обижаюсь, Мил. – Получается, сегодняшнее для тебя не новость? Перевела взгляд вновь на окно и задумалась. – Знаешь, – медленно начала я, – наверное, новость. Я не ожидала, что для него это такое удовольствие. Что нарушение общепринятых норм для Влада счастье. Ты видела его лицо до того, как он заметил меня? Это же просто животный восторг самца в период гона! Расфокусированный, не отражающий ни одной мысли взгляд, дикая страсть, жажда обладания и радость от удачной охоты. От власти над жертвой. Я никогда его не видела таким. Я не знала его настолько диким. Будто он под веществами, честное слово. – Хм… Вполне возможно, кстати. Это бы объяснило, отчего его вдруг сорвало, – медленно проговорила подруга, а затем решительно добавила, – но нет! Ир, нельзя мерзость характера списывать ни на что. Даже если и вещества, то это тоже его выбор! Не верю, что сорокапятилетнего бугая, как твой муж, можно силой заставить принять какую-нибудь гадость. Пока подруга говорила, мой взгляд сфокусировался, и я чётко поняла, что под деревом, которое растет во дворе Милочкиного дома, стоит машина Владимира. Стоит и светит габаритными огнями. – Посмотри, Люд! – обратила я внимание подруги. – Вот урод! Что ему нужно? – процедила она сквозь сжавшиеся зубы. Влад, будто чувствуя, что мы заметили его, вышел из машины и встал, скрестив руки на груди и прислоняясь спиной к машине. Он смотрел чётко в наше окно, и мне вновь стало страшно. Что задумал? Зачем преследует? Но только представив на минуту, как я включаю телефон и начинаю с ним разговор, меня ощутимо затрясло. Так, что задрожала чашка, рядом с которой лежала рука. Милочка обняла меня со спины и, положив свои руки на мои плечи, проговорила: – Пусть мёрзнет! Нам-то что? Помолчала, убирая всё со стола и загружая посудомойку. Ради двух чашек – невольно отметила я, зная – делает Мила это потому, что считает: машина справляется с мытьём посуды совершеннее, чем человек. – Ир, не тупи! Пойдём спать! Утро вечера, так сказать! – вывела меня из ступора подруга и деловито погасила свет. Утром мы с подругой расстались. Я с Юрочкой поехала за очередной партией чеков, и затем в Зеленоград. Мне показалось несколько раз, что знакомая машина Влада мелькает в зеркалах. Но я отмахнулась от этой мысли. Неужели ему больше нечего делать, как выслеживать мои передвижения? Тем более что день сегодня с утра был прекрасен. Солнце радовало жителей нерезиновой и всё вокруг нас сияло и блистало. За ночь на город опускался туман, и с утра всё вокруг было в инее. Выглядело празднично и нарядно. Деревья в сказочных кружевах только подчёркивали черноту мокрой трассы. Ехала очень осторожно, сосредоточившись на дороге и не отвлекаясь ни на минутку. Когда вышли с сыном около дома в Звенигороде, я вновь поразилась тишине, ватным одеялом царившей кругом. Ни шума, ни жужжания. Только одинокая ворона звонко и хрипло прокаркала где-то рядом. Но стоило лишь нам подняться на свой этаж и захлопнуть входную дверь, как в неё ощутимо бабахнули кулаком, по всей видимости, и голос Владимира раздался рядом, нисколько не приглушённый хлипкой перегородкой: – Открывай! Немедленно открой!