Двадцать четвертая глава

Юрочка стал выгибаться в руках у Владимира, уже заходясь криком. И это выглядело ужасно. Я вцепилась в крошечное тело сына, несвязно пытаясь утешить, успокоить малыша. Не понимая, что я бормочу. Только одна мысль билась, ввинчиваясь в висок: моему мальчику плохо! Полицейский сверху что-то сказал мужу, я не слышала. А как только мне удалось перехватить сыночка в свои руки, я и не слышала больше ничего. Побежала вниз, на выход, быстрее, подальше от опасности, прижимая к себе своё сокровище. Только кусок фразы, произнесённый кем-то из мужчин, засел в сознании: – Довёл родного сына до истерики! Подскочила к машине и когда наклонилась, усаживая всё ещё орущего Юрочку, с моего плеча на снег упала большая сумка с вещами. Я с удивлением посмотрела на неё, не понимая, как и когда я успела подхватить этот баул. Но ещё больше я поразилась мусорному мешку с игрушками, завязки которого я судорожно сжимала в руке. Глупость какая! Газанула из двора с невиданной для себя скоростью и сразу почти свернула в другой двор, потом ещё свернула, и ещё… Опасаясь погони. Остановилась, когда въехала то ли в лес, то ли в парк, внезапно оказавшийся на моём пути. Выскочила из машины и достала Юрочку на воздух. На прохладу. Прижимая к себе вздрагивающее тело. Я всё это время, пока ехали, говорила с ним, но не уверена, что он слышал меня. Дело в том, что так мой сын плакал впервые. И опыта у меня не было. Я просто не знала, что делать! Так сложилось, что вообще до сегодняшнего дня Юра никогда, получается, не кричал по-настоящему. Он родился очень спокойным. И даже в младенчестве не кричал. Кряхтел, если недоволен. В крайнем случае хныкал. Но чтобы вот так орать? У врача, помню, когда делали прививку, сын разочек вскрикнул и заплакал слезами, вызывая во мне острую жалость. Даже рост зубов мы пережили без истошных воплей. А здесь… Я слышала, конечно, как плачут чужие дети, захлёбываясь в истерике. Но мой сын был другим. Всегда могла оставить его на несколько минут в манежике или кроватке с игрушкой, причём, возвращаясь, заставала практически ту же картину, что при расставании: сын сидел, вытянув вперёд губы трубочкой, и сосредоточенно надевал колечко на штырёк пирамидки. Или пристраивал крупный кирпич Лего в своё место. Юрочка был ужасно серьёзным мальчиком. Мы ещё смеялись с Владом: «Настоящий начальник растёт!» Ведь была же нормальная семья! – хлестнула мысль и растворилась с шипением. С сыном на руках я сделала несколько шагов в лес, не отдавая себе отчёта, куда это я иду. Просто в движении я успокаивала Юру и прижимала к себе, шагала не глядя. Вот и оступилась, провалилась в сугроб, заваливаясь набок так, чтобы сын оказался сверху. Оберегая его. Юра замолк от неожиданности, а я, радуясь возможности достучаться до его испуганного сознания и обнимая, замолола вообще какую-то чушь про белочек, которых не стоит будить своим криком… Про спящих мишек и трусливых пуганых зайчиков. Лишь бы он слышал мой голос и понимала, что не один. Затем я замолчала, переживая момент. Всё закончилось. Можно выдохнуть. Всё прошло. Мы валялись в сугробе под неопознанным деревом, и мелкий снежок с потревоженных нашим падением веточек осыпался на нас. Было так тихо. Огромное светлое зимнее небо проглядывало сквозь голые ветки дерева, создавая мозаику в восприятии окружения. Словно мы одни на планете. Будто весь мир и его время остановились, замерли на мгновение. Перезагружаясь. Но вот над нами каркнула ворона, вспарывая резким звуком тишину, и время сдвинулось, побежало дальше. – Пойдём в машину? – завозилась в снегу, пытаясь встать. Для этого нужно было отпустить сына и опереться на руки. Но я не могла. Просто не могла выпустить Юрочку из рук. Кое-как, извалявшись по макушку и зачерпнув ледяного снега за шиворот, я встала и донесла своё сокровище до машины. Причитая, отряхнула от снега. Устроила его на креслице рядом с собой, включила печку, вытерла слёзы и растаявший иней с раскрасневшихся щёк. Достала воды. И даже любимая кружка-непроливайка нашлась в бардачке. И всё время, не замолкая, отвлекала сына. Рассказывала сама не понимая что. Облегчение накрыло меня, и я начала понемногу осознавать, что произошло, и где я нахожусь. При этом огромной волной поднималась во мне злость на мужа. Никогда, никогда я не прощу тебя, Владимир! То, что ты унизил меня, как женщину, это обидно. То, что ты пренебрёг мной, как женой, это горько. Но то, что ты готов манипулировать моим материнством – непростительно. За гранью добра и зла. Я не забуду и не прощу тебе первого горя своего сына. Ты чудовище! Я вытащила планшет и переслала Семёну запись угроз Владимира. Пригодится в дело. Когда мои руки вроде бы уже перестали трястись, и я собралась выбираться из леса, когда я уже включила навигатор, чтобы понять, куда вообще меня занесло, мне позвонила мама. Возможно, если бы она позвонила позднее, когда я, вероятно, немного остыла, мои слова бы не были настолько резкими. Но в этот момент эмоции захлёстывали и я, не сдержавшись, шипя и ругаясь, переслала маме оба видео. И то, где Владимир вначале прижимает к себе девицу, затем, вытащив лапищу из-под юбки, идёт ко мне со зверским, мерзким лицом. И то, где он орёт гадости сквозь хлипкую дверь. Пусть знает. Пусть рассмотрит хорошенько прекрасное лицо своего замечательного зятя. Страдальца. Пусть полюбуется, как он скучает без меня и без сына! Как же я ненавижу мужа сейчас! До красной пелены перед глазами! Ведь он сознательно довёл сына до крика. И он наслаждался моей болью. Пил моё отчаяние, впитывал, словно вампир, присосавшись к ещё тёплому трупу. Ведь он никогда не был таким раньше! «Думаю, нужно проверить кровь Владимира. Он очень нехарактерно себя ведёт» – написала Семёну. Как же хорошо, что я наняла адвокатов! Что бы я делала сейчас одна? Я уже почти готова была ехать, когда телефон завибрировал в кармане. Кому ещё я понадобилась? Кто ещё сегодня не услышал моего нежного слова? .