Тридцатая глава

Заседание суда проходило в пыльном помещении недавно отремонтированного здания. Вот вроде и стены не так давно окрашены, и панели свежие, и чисто, даже окна сияют, пропуская сизый февральский свет. Но пыль, похоже, в этих залах невыводимая. Пыль-абориген. Переехала вместе с делами, прицепившись к бумагам. Пыль, которая решает всё. Или, возможно, меня просто безумно злит поведение Владимира, и поэтому раздражает каждая мелочь. Он своими пространными отступлениями и ненужными рассказами затягивает и так не очень быстрый процесс. То взялся рассказывать, как мы перед Новым годом в ноябре ездили кататься на лыжах в горы. Были там счастливы, чему есть свидетели. Он при необходимости может предоставить их показания в суде. Доказывал, что ещё недавно между нами были мир и взаимопонимание. Что в каждой семье бывают сложные моменты и совершенно недопустимо при каждой мелкой ссоре бежать и настаивать на разводе. – К примеру, – говорил он, – вот свидетельства очевидцев и видеоматериалы с небольшого семейного новогоднего торжества. Разве перед разводом так целуются? Почему судья его слушает? О чём это всё вообще? И зачем Владимир устраивает такой цирк? А мне, между прочим, пришлось умолять Милу побыть с Юрочкой. Она торопилась на работу и согласилась повыгуливать моего сына перед зданием суда, пока идёт разбирательство. И наверняка, подруга себе уже места не находит от беспокойства и нервов! – Гражданин, гражданка судья! – очередной раз заговорил Влад, отвечая на вопрос судьи, – Я категорически против развода! Я люблю Ирину и считаю, что у нашей семьи есть все шансы на сохранение! Например, совсем недавно, буквально вчера мы вполне мирно разговаривали, и я чувствовал, что не безразличен своей дорогой супруге! Её глаза были полны любви ко мне и сочувствия! Какого к лысому «сочувствия»? Я не знала, как сдержалась, чтобы не нагавкать на тебя, идиот! Где ты нашёл во мне сочувствие к тебе? Но вслух мне ничего говорить не стоило. Тем более перебивать Владимира. И я терпела. Рядом со мной сидели ребята-адвокаты с непроницаемыми лицами. А Марина Леонидовна расположилась недалеко и чуть улыбалась, слушая моего мужа. Эта улыбка меня успокаивала. Обещала мне, что всё будет так, как я хочу. Но, каков подлец, а? – Позвольте мне подать ходатайство о назначении сроков примирения. – продолжал Владимир проникновенным тоном, – я считаю, что смогу убедить супругу! Прошу вас! Дайте шанс на сохранение нашей семьи! Вот… Жучара. Шанс ему! Ага. Два! Блин, как же он меня злит! Не передать словами! Превращает в фарс всё, до чего дотягивается! – Мало того, – не дал остановить себя Владимир, – я подозреваю, что виноват и упустил момент, когда у моей любимой супруги развилась и начала послеродовая депрессия. Прошу суд назначить экспертизу психического состояния моей жены. Что? Ах ты ж скот! Я говорила, что он меня злит? Нет! Владимир меня просто бесит! До красных глаз. Он помолчал секунду и заговорил проникновенным тоном, глядя безотрывно страдающим взором в глаза судьи: – Прошу вас, я очень волнуюсь и, возможно, не совсем верно формулирую, но решается судьба моего сына! Наследника! Судьба маленького ребёнка! И затараторил, торопясь: – Совсем недавно, буквально дней десять назад Ирина ни с того ни с сего, буквально на ровном месте, посреди города и в окружении чужих людей накинулась на меня на улице и ударила кулаком в лицо. Женщина! Кулаком в лицо! Вот справка. Разве уравновешенная и нормальная, сдержанная мать может себе позволить такое? Какой пример она подаёт сыну? – Это когда Иришка застала тебя, всасывающего шалаву прямо посреди улицы? Так мало дала, я считаю! – поставленным голосом перебила его Марина Леонидовна и, обратившись к судье, произнесла, привстав: – Простите. Не сдержалась. Затем величественно опустилась обратно на сидение. Сердце моё бабахало в горле. В висках стучали тамтамы, а ноги, кажется, и вовсе оказали повиноваться. Руки тряслись. Кроме острого желания кинуться и разорвать морду Владимиру я не чувствовала ничего. Вот вцепиться бы ему в шею, в лицо – и до крови, до поломанных ногтей… Ведь он специально, намеренно это делает. Злит меня. Доводит. Чтобы я вышла из себя. Судья обратилась ко мне с вопросом. Я не очень понимала, что конкретно она спрашивает. И встала на нетвёрдые ноги не сразу. А когда заговорила, то голос мой дрожал. От гнева и несправедливости: – Я не могу жить с человеком, для которого семейные ценности пустой звук. Считаю измену достаточным условием для расставания. Моё решение твёрдое и неизменное. Я прошу развода. И села. Упала на сидение. Страшно кружилась голова. Как пыльно и душно в этом помещении! Как тесно… Влад ещё что-то говорил. Улыбался. Модулировал голосом, сверкал обаянием и харизмой. Он вёл себя так, как привык вести себя с женщинами. Красуясь. В блеске улыбок и сияющих глаз. Он был словно актёр на сцене во время своего бенефиса. А мне было стыдно. Я умирала от стыда. Неужели он не идиот, насколько неуместно и ненужно в этом месте его кривляние? Ведь он смешон! Смешон и жалок. Наконец-то весь этот фарс закончился и можно будет вздохнуть в коридоре чистого воздуха! Я встала, собираясь выйти. Но Влад подскочил ко мне и при всех, встав на колено передо мной, заговорил, продолжая свою роль: – Ир! Давай просто начнём всё сначала! Дай мне шанс! Ты забудешь сделанную мной глупость, обещаю! Забудешь и простишь! Пожалуйста! Все замерли. Даже судья с молоденькой девочкой-секретарём притормозили у выхода. Это было нарочито и неестественно, словно сцена из спектакля. Или кино. Так же фальшиво и наигранно. Как я вообще могла любить такого клоуна?