Глава 26. Она

Вот и все.

О чем тут можно говорить?

Гордей — лжец.

Он не порвал со своей шлюхой и не собирается с ней рвать. Она называет его любимым.

Нет, я не поверила в его слова, когда муж заявил, мол, между нами все изменится. Я просто решила потянуть время, подготовиться получше, присмотреться.

Может быть, удалось бы договориться. Только не силой. Я не сильна по сравнению с ним. Сила сейчас измеряется деньгами и влиянием, у меня ни того, ни другого.

К сожалению.

Гордей застывает, потом быстро мечется в мою сторону, распахивает дверь.

У мужа горящий взгляд. В нем мелькают эмоции, он как будто в смятении и тут же выдыхает хрипло:

— Это ничего не значит. Маш… Маш, я сейчас все решу. Ноги ее здесь не будет. Клянусь, — говорит отрывисто.

Мое сердце в очередной раз падает куда-то в пропасть.

Я отрицательно качаю головой и чувствую, как по лицу текут слезы.

— Не спеши, Гордей.

— Маша… — он делает рывок ко мне. — Машунь, не плачь. Я ее не звал. Я все исправлю. Я все исправлю! Ради нас… Ради сына. Только вы мне нужны, слышишь? Посмотри же на меня! — просит.

Не могу остановиться. Наверное, у всех есть предел, и я своего достигла. Роняю лицо в ладони, издав какой-то глухой, низкий вой животного. Сын, моя разбитая любовь, выхода нет…

Все как в черном колодце, засасывает.

Дверь мягко захлопывается, отсекая меня от внешнего мира, я переползаю на заднее сиденье и скручиваюсь там, натянув капюшон на голову.

Плохо. Больно… Как же мне плохо…

***

Он

Впервые мне стало по-настоящему страшно.

Как говорят, до усрачки.

Животная паника, оцепенение всех конечностей.

Чувства атрофировались.

Остался лишь страх!

Страх, что все… приплыли.

Доигрался.

Я прежде не видел такого мертвого взгляда у жены и не замечал, чтобы она вот так… в слезы ушла. Словно хрустальные, огромные капли катятся по ее лицу, и я не в силах ничего поделать.

Зову, не слышит. Не реагирует даже…

И мне так паршиво.

Будто это пули, а не слезы моей жены, которую я взял себе еще совсем девочкой.

Всегда пренебрежительно относился к женским слезам, свысока. Считал это средством манипуляции, способом добиться желаемого.

Но сейчас эти слезы горчат у меня на языке. Плачет она, но горечь разливается во мне.

Запахло сухой полынью… Ее пыль будто забилась в легкие.

Язык выговаривает какие-то слова, и чем больше я говорю, тем сильнее горечь понимания: это конец.

Еще и Альбина эта… Трясется в шубке своей, курица…

— Гор, какая холодрыга… — дует на пальчики в тонких перчатках. — Гор…

Я закрываю автомобиль и резко разворачиваюсь. Альбина покачнулась на каблуках и томно глаза прикрыла, в надежде, что я ее словлю.

Вот только я не стал, и она рухнула задницей в сугроб.

— Гор?!

— Встала и пошла за мной. Живо. Живо, я сказал… — цежу сквозь зубы.

Как обматерить ее хочется, боже. По щекам надавать… Да пачкаться не хочется.

И тут же я смеюсь вслух.

Сам над собой.

Лицемерная ты сволочь, Гордей!

Запачкаться стремно? Ты уже запачкался. Ты с ней спал, ты ее имел, ты ее в разные позы ставил… наслаждался тем, как она дает без заморочек, как льстит и лжет, как облизывает тебя с ног до головы, как комплименты дешевые раздает, как за деньги готова любую пошлость стерпеть…

Барахтался в этом болоте пошлости и лжи с огромным удовольствием и теперь… Как говорится, неча на зеркало пенять, коли рожа крива.

— Гор… Гор… Я не понимаю! Не… Не понимаю!

Отхожу подальше, на сердце — камень.

— Ты какого хрена приперлась?! — рявкаю. — Ты, соска… Чего о себе возомнила?! Какой любимый?! Ты о чем, дура?!

— Не говори так со мной. Я же… Я же люблю тебя… — подбородок Альбины дрожит. — Я видела, что ты ходил мрачный, грустный. Тебя долго нет, и я решила тебя поддержать.

— Или просто решила, что содержания лишишься? Хватит. Слышишь? Хватит! Не неси мне пургу про любовь.

Последний раз я оставил Альбину в клубе, на нее и ее подругу имел виды продажный чиновник, хотел натянуть сразу двух девушек. Я не знаю, согласилась Альбина или нет, мне глубоко плевать. За это время, что мы с Машей тряслись за жизнь и здоровье сына, я словно прозрел и понял, как заблуждался, когда решил пойти по кривой дорожке, проторенной кем-то другим.

Поставил во главе иные ценности. Купленная шлюха, которая у любого в рот возьмет…

Разве это ценность?

Голову мне вся эта красивая, богатая и пошлая жизнь во вседозволенности вскружила.

Решил, что купить можно все и даже то, что не покупается.

— Почему ты мне не веришь? — скорбно выдыхает Альбина.

Она складывает руки в молитвенном жесте и делает шаг вперед.

— Я тебя полюбила. Всем сердцем. У нас все началось с одного предложения скрасить тебе вечер, составить компанию, но я… — вдохновленно несет всякую чушь.

— Какой там у тебя тариф? — вынимаю телефон и отправляю ей перевод. — Все, мы в расчете. Ключи верни от квартиры. Хотя…

Наверное, будет лучше просто новый замок поставить!

— Вещи я тебе потом вышлю. Все. Пошла на хрен…

— Куда?!

— Плевать, куда. Очевидно, на подмостки театра!

— Гордей…

Всхлипнув, Альбина вдруг падает на колени и ползет… ползет в моем направлении.

Я в шоке смотрю на нее и на себя, будто со стороны наблюдаю.

Она — в дорогой шубке, в тонких капронах, ползет ко мне по снегу и что-то твердит о лядской любви…

Я не сомневаюсь, что она любит мой кошелек.

Внезапно мне становится стыдно.

Жгучий стыд опаляет до самых кишок.

Стыдно за то, какую я грязь развел, за то, как долго в этом варился и позволил этому утянуть себя на дно…

Стыдно, если Маша это видит… Как же стыдно! Мне так стыдно ни разу не было, словно не Альбина себя унижает и в грязи готова изваляться, ради бабла, но я сам… ничем не лучше.

Может быть, я даже хуже и ниже этой шлюхи, на которой пробы некуда ставить.

Ведь он просто работает, а я искренне получал наслаждение от всего этого…

— Слушай сюда, Альбина. Приблизишься ко мне еще раз. Или к моей семье… Пожалеешь. Твой сутенер отмудохает тебя так, что ты костей не соберешь. Со мной шутки плохи! — произношу с угрозой.

Пусть знает, что не прокатит.

Да, понимаю, что поздно пенять. Я сам не оборвал отношения, сам позволил ей рассчитывать на большее, еще и на вопросы отвечал какого-то черта, рассказал о проблемах в семье. Упомянул, но ей хватило, чтобы возомнить большее.

— Гор…

— Пошла вон, — приказываю ей, тряхнув за плечо.

Альбина вздрогнула и отшатнулась, испугавшись.

Медленно отойдя в сторону, зачерпываю снег пригоршнями и тру полыхающее лицо.

Снег тает.

Альбина икает. То ли от страха, то ли от холода, то ли от истерики…

Плевать.

Внутри меня мечется беспокойство, которое не унять.

Потом я отхожу к машине.

Дверь распахнута, Маши… нет.