Глава 27. Он
— Где мама?
— Занята, по делам бегает. Кушать готовит, убирается…
Сын куксится и отбрасывает в сторону игрушку.
— Ты врешь. Мама так долго убирается, мама быстро делает домашние дела.
— Она занята и…
— Ты мне врешь! Врешь! Врешь! — кричит сын, срывая голос, и бросается на подушку со слезами. — Уходи! Я не хочу тебя видеть… Не приходи без мамы!
— Коля, тебе нужно лекарства выпить. Вот…
Сын зло опрокидывается поднос, разливает воду… Черт, а!
Никак с ним не совладать!
— Вам, действительно, лучше уйти, Гордей, — тихо вздыхает рядом медсестра.
— Но он…
— Я все приберу и поговорю с ним. Не переживайте, Коля примет лекарства. Он хорошо идет на поправку, скоро выпишем.
Скоро выпишем, мысленно повторяю эхом.
— Вам бы отдохнуть, — улыбается девушка. — Привести себя в порядок.
— Да?
Я трогаю подбородок: оброс… И одежда мятая после стиральной машинки. Немного просохла, так и напялил на себя. У меня, наверное, очень небрежный вид. Мягко говоря…
Просто внешний вид и красивая одежда — это последнее, что меня сейчас волнует. Одежда чистая и не пахнет? Вот и славно…
С исчезновением Маши многое вдруг начало казаться бессмысленным.
Я выполняю действия по минимуму, только самые необходимые, превратившись в робота, которые движется лишь по заданному курсу. Есть задачи, которые необходимо выполнить: забота о сыне, удаленная работа плюс поиски помощника для отца. Он жалуется все чаще и чаще, а маму пока не спешат выписывать из клиники.
Плохи наши дела. Очень плохи.
Маша ушла, и все посыпалось. Я и не представлял, что она была тем стержнем, осью в нашей семье, вокруг которой все крутилось.
Теперь понимаю, но толку?
Иногда для понимания бывает слишком поздно.
Маша пропала, оставила знакомую мне симку. Я не представляю, где ее искать. В полиции мне заявили, что надо подождать трое суток и только потом подавать в розыск…
Сегодня истекает третий день, и я уже весь на измене: поеду и… подниму всех на уши. В пабликах уже даны объявления о пропаже Маши. Больницы обзвонил. Морги, думаю с содроганием, тоже.
Ее нигде нет.
Но хуже всего, что приходится врать сыну.
Я будто лишаюсь жизни, огромного куска сердца каждый раз, когда приходится его обманывать и сочинять небылицы на тему, почему мама не приходит.
Обмануть его пытаюсь, но он на ложь не ведется.
Такой маленький и такой… упрямый. Честный… Не приемлет обмана.
Может быть, он внешне — моя копия, и движения, жесты, некоторые привычки исключительно мои, но характер сыну от жены достался.
Как мне ее не хватает, до ужаса…
Выть хочется.
И если бы я мог, я бы все изменил.
Каждый день возвращаюсь в квартиру, которую она сняла. Небольшая, опрятная. Здесь мало вещей Маши, почти нет никаких мелочей, которые она так любила.
Я смотрю на эти стены, окна… Пространство, по факту, небольшое, но мне оно кажется громадным.
Огромным и пустым без нее. Я понимаю, как глупо себя вел, как ошибался… Нет, не ошибался, но обманывался и обманывал семью.
Какую хрень я нес о том, чтобы сначала завершить строительство и только потом забрать семью к себе?!
Ложь. Эгоистичная ложь!
Я мог бы поступить иначе: снять ту же квартиру. Любого формата…
Мы могли бы жить даже в той небольшой квартирке, которую я превратил в хату для случек с грязной шлюхой.
Уверен, Маша была бы не против. Ей главное, чтобы мы были рядом. Вот только теперь из уравнения «мы» я исключен.
По своей вине.
Возавращаюсь в квартиру, поработать нужно…
И внезапно понимаю: что-то не так. Изменилось.
Воздух… Запахи…
Спотыкаюсь у самого порога о женскую обувь и, не веря своим глазам, чувствам, лечу в кухню обутым.
С ботинок крошится снег и тает.
Маша сидит за столом и пьет чай, как ни в чем не бывало.
Смотрит на меня, но будто не видит, замечает только обувь:
— Разуваться не пробовал?
— Где ты была? — выдыхаю я.
— Снег тает. Тут ламинат. Вздуется. Разуйся.
— Где ты была?! — повторяю я.
Меня трясет. Как?
Маша упорно молчит.
Я делаю шаг в ее сторону, она окатывает меня холодным, презрительным взглядом и хватается за ручку чайника.
— Подойдешь ближе, я твою мерзкую рожу оболью кипятком.
— Где ты БЫЛА?!
— Гуляла, наверное? Может быть, с мужиками даже? Как думаешь?
— Нет. Только не ты.
— Ах да. Я же, по-твоему, мужского внимания недостойна.
— Дело не в том. Я хрень тогда сморозил. Со злости. Был раздосадован на себя, за то, что ты увидела меня таким, но злился на тебя. Запутался в том, что можно и чего нельзя.
— Тебе можно все, Гордей. Не нужно оправдываться.
— Маша!
Я делаю шаг к ней, ноги надламываются. Падаю перед ней на колени, она долго-долго смотрит на меня и потом говорит:
— Фу. Встань, Гордей. Не повторяй за своей шлюхой. У вас, что, один номер на двоих?
— Маша. Я… Порвал. Клянусь. Мне никто не нужен. Кроме тебя. Только ты и сын… Только ты, слышишь?
— Как он? — голос Маши теплеет, в глазах появляется жизнь.
Я выхожу и возвращаюсь. Разулся, собрался с мыслями и силами… Во мне теплится надежда, что не все потеряно.
Приходится проглотить возмущение и тьму вопросов о том, как и где провела это время Маша. Она со зла и с издевкой будет говорить мне гадости грязные, но я ни одной из них не поверю.
Просто заставляю себя говорить о сыне, показываю его фото.
— Он идет на поправку, но сильно по тебе скучает. Постоянно спрашивает.
О том, что сын закатывает буйные истерики, промолчал.
— Я навещу сына завтра. А пока прошу тебя забрать из этой квартиры свои вещи и уйти. Я снимала эту квартиру для нас с сыном, не для тебя.
— Маша…
— Я подала заявление на развод, Гордей. На имущество не претендую. Только на сына. А теперь… — пожимает плечами. — Можешь сгноить меня в тюрьме или чем ты там еще мне грозился? Но сына ты потеряешь. Он не простит…
И она чертовски права. Сын не простит…
— Я не буду этого делать. Не потому что у меня связаны руки слезами сына и его разбитым сердцем. Просто не хочу. Я был неправ. Сожалею… Я действовал так из отчаяния и не понимал, как все плохо. Тонул еще глубже.
— Гордей. Мне неинтересно. Собери вещи и уходи. Мы будем видеться только ради сына и в суде на разводе.