Глава 39. Он

Маша продолжает смотреть на меня своими удивительно красивыми глазами. Взрослая… Понимаю, как сильно нас помотало за эти… сколько… полгода? Чуть больше? Да, побольше…

Она смотрит на меня и кивает.

— Продолжай. Зачем ты это сделал? Разве я тебя о чем-то просила? — спрашивает она.

— Не просила. И, такая уж ты есть, что и не попросишь, — развожу руками. — Но я знаю, что этот дом тебе нравится.

Это правда. Эскизы-то мы выбирали вместе, и Маша пару раз здесь бывала, на этапе строительства. Это потом я настолько заигрался, что даже перестал ее звать с собой хоть изредка, а ведь мог бы… Сейчас я вижу в полной мере то, чего сам лишал и себя, и ее, нас, но тогда… был слепо и шел по пути эгоизма, по пути наименьшего сопротивления. Потому что жить лишь позывами тела и амбиций — легче, чем жить полным, влюбленным сердцем и отзываться душой. И душа, и сердце всегда требует подвига — невидимого, но ежедневного и молчаливого, не ропчащего о трудностях и не кричащего о победе.

— Допустим, нравится, — отвечает сдержанно. — Хороший дом. Добротный. На совесть построенный. Участок… — обводит взглядом. — Тоже неплох.

— Под цветы все так и осталось, можешь распоряжаться, как хочешь. На твое усмотрение…

— Но я так же знаю, что и тебе этот дом тоже нравится, Гордей.

— Да.

— Так в чем же дело?

— Мне одному… Нахрен не нужны эти хоромы.

— А мне одной, бабе без мужика, по-твоему эти хоромы очень нужны, да?! — сердится Маша и вдруг понимает свою оговорку.

Без мужика.

Без. Мужика.

Маша раздосадована, вполголоса бранится под нос.

Моей радости нет предела! Я улыбаюсь, как мальчишка, совсем этого не скрывая. Устал прятаться за маской, говорю, что думаю.

— То есть ничего у тебя с этим… Сашкой нет?

Маша молчит.

— Скажи, как есть, прошу.

Делаю шаг вперед.

Просто беру ее за руку, она не спешит отнять свои пальцы. На большее не рассчитываю, это глупо. Большего я и сам себе не позволю сейчас.

— Я истерзан. Сам себя заклевал… Устал что-то изображать, выдумывать, искать лазейки. Просто по-человечески прошу, Маш. Ответь, как есть. Да — да. Нет, так, нет. Я приму.

— Примешь ли? — удивляется.

— Да. Я, видишь ли, устал от нашей войны, и от самого себя, в первую очередь. У меня было время подумать и посмотреть на себя, как есть. Без купюр.Оказывается, я невыносим и искренне не понимаю, что ты во мне когда-то любила, если я сам себя не люблю. Ни капли. Так… Есть у тебя что-то с этим… Сашкой Ивановским? Или нет?

— Что, если есть?

Я твердо сцепил челюсти.

— Лукавить не буду, больно. Но я сам тебе столько боли причинил, что впору задохнуться. И я дошел до точки, когда понимаю, что ты достойна большего. Я лишь хочу надеяться, что человек он достойный и не обидит… И мне это претит… Как собственнику закоренелому. Но как на собственность, я никогда на тебя прав не имел. Просто заблуждался и предпочитал вести себя так, будто ты и есть моя собственность, которая, хоть сдохни, но должна остаться моей.

Снова пауза.

Маша не спешит отвечать, и я молчу, не тороплю никуда. Ни ее, ни себя, и просто наслаждаюсь тем, как ее пальцы лежат в моей ладони.

Я много чего хочу и могу ей сказать, но не хочу утопить нас в многословии, даю время ей собраться с мыслями.

— То есть ты уже не считаешь, что мы должны быть вместе? — уточняет она.

— В этом вся соль, — облизываю пересохшие губы.

Так сложно объясняться, душой наизнанку. Без гарантий быть хотя бы понятым, не мечтая даже о том, чтобы быть принятым — это уже верх всего.

— Я все это время считал, что ты должна быть моей. И все. Точка. Но только сейчас я понимаю, что быть вместе — это совсем другое, Маша. Это быть для другого человека, тоже. И я только сейчас… не сразу после развода, но именно сейчас, самому себе признался, что меня для тебя в полной мере никогда и не было. И я хотел бы заполнить все пробелы. Теперь я знаю, как, но ведь не получится пересобрать уже написанную картину.

— Подруга считает, что я дура. И что, если есть искра симпатии, пусть небольшая, хотя бы для здоровья… нужно с кем-то спать, — отрезает она. — Ну и сукой же я буду, если использую хорошего человека просто так, для какого-то там женского… здоровья между ног!

На меня наваливается облегчение и одновременная слабость.

— Поверь, ни один не откажется. От такой, как ты…

И я тоже от нее никогда не отказывался, просто решил, что мало и меня понесло, какую чушь я городил, вспомнить стыдно.

— Да уж, это верно. У вас, мужчин, все сводится к простому! — фыркает Маша и все-таки отходит, но я успеваю словить дрожь ее пальцев и взгляд, скользнувший вниз по моему телу.

Сказать, что я горю, значит, вообще ничего не сказать. И это, конечно, заметно.

— Не надо только про мужчин, Маша. У большинства женщин тоже все к простому сводится. К элементарному я бы даже сказал. Встретились, приглянулись, потрахались. Просто мужчины этим бахвалятся, но многие женщины это маскируют так, как принято в обществе. Прикрывают. Но ты не из тех, кто станет размениваться. Любить так любить… Ненавидеть — так ненавидеть… Мне жаль, что я оказался по ту сторону твоей нелюбви и ненависти.

— А мне жаль, Гордей. Жаль, что ты так ничего и не понял.

Маша обводит взглядом двор.

— Ты собираешься угли разжигать или так и будешь болтать?

***

Вечер получается замечательным.

Темнеет быстро, но площадка под баскетбольное кольцо освещается. Еще раз поражаюсь тому, как дети зеркалят родителей, нас, наше состояние. Наблюдая, как мы с его мамой общаемся, мирно и без напряжения, оттаивает и сынишка. Очень скоро он уже начинает гонять мяч и заколачивать его в кольцо, соревнуясь с Машей. Несмотря на свой небольшой рост, она довольно меткая и поддразнивает сынишку.

На сердце разливается живительное тепло, которого оказывается так много, что даже слишком — еще немного и перельется через край.

Не хочется никуда отпускать ни сына, ни жену…

Засиживаемся допоздна, и Маша решает остаться.

Комнат в доме достаточно. Сын уже знает, где его комната, Маше выделяю супружескую спальню. Когда жена переступает порог комнаты, воздух для меня будто сгущается и становится невыносимо горячим, плотным, даже душным.

Сказать, что я не фантазирую о продолжении, значит солгать, и я пытаюсь быть честным с собой. Поэтому, торопливо пожелав Маше спокойной ночи, почти убегаю вниз, расположившись в гостиной.

***

Сон не идет.

Ворочаюсь… Чувств и эмоций за один вечер пережито столько, что перемалывать и перемалывать, укладывая их внутри.

Когда на лестнице раздаются легкие шаги, кажется, что я все-таки сплю, даже придавливаю клыком губу на проверку. Но нет, не сплю.

— Не спишь?

— Нет, — отвечаю сипло.

— Вот и мне на новом месте не спится, и, как назло, женихи не спешат присниться… — Маша забирается на диван, с противоположной стороны, накрывает пледом ноги. — Включишь какой-нибудь фильм?

— Да, конечно.

На следующее утро я так и не могу вспомнить сюжет, даже имена героев не запомнил, просто лежу и боюсь дышать: рядом спит Маша.

Неожиданно доносится голос сынишки.

— Мам, ты где? Мам, я есть хочу.

Прикладываю палец к губам, увидев рядом сына. Он смотрит на нас и кивает, спросив шепотом:

— Мы снова будем все вместе?