Глава 8

Светлана…

 

Тишина в доме Гурьянова была особенной — не давящей, а какой-то уютной, словно сама квартира умела слушать и не перебивать. Я сидела на кухне с чашкой вечернего чая и смотрела, как за окном медленно гаснет день. Небо окрасилось в багрово-оранжевые тона, и где-то далеко, за крышами домов, угадывалась тонкая полоска заката.

Мысль о том, что Коля может прийти сегодня, не покидала меня с самого разговора с Аллой. Она обещала поговорить с ним, убедить, что перемирие — единственный способ сохранить семью. Не нашу с Толиком — ту, что была важнее: нашу с детьми, с внучкой.

Но пройдёт ли Коля сквозь гордыню? Сможет ли признать, что был неправ, когда выставил мать за дверь?

Я не знала.

Я вообще многого не знала последние дни. Моя жизнь, такая понятная и распланированная на годы вперёд, превратилась в лоскутное одеяло из чужих слов, поступков и решений. Я перестала быть женой, но не стала ещё ничьей другой. Я была в подвешенном состоянии — ни здесь, ни там, ни своя, ни чужая.

И только присутствие Олега рядом — его молчаливая поддержка, его утренний кофе, его твёрдое «я рядом» — удерживало меня от того, чтобы окончательно рассыпаться на части.

— О чём задумалась? — Олег вошёл на кухню бесшумно, как кот, и я вздрогнула, услышав его голос у самого уха.

— О сыне, — честно ответила я, не оборачиваясь. — О Коле.

— Он придёт, — уверенно сказал Олег, садясь напротив. — Матери не бросают. Даже взрослые сыновья это понимают, просто не всегда могут признать.

— Откуда ты знаешь?

— У меня нет сына, — он усмехнулся, — но я был сыном. И помню, как однажды обидел мать. Ушёл, хлопнув дверью, не разговаривал три дня. А потом пришёл. С цветами. И сказал: «Прости». Потому что понял: мать — это единственный человек, который простит всё. Даже если ты не прав. Даже если ты виноват. Даже если ты всё испортил.

— И твоя мать простила?

— Она умерла через месяц, — тихо сказал Олег. — Я успел сказать «прости», но не успел сказать «люблю». С тех пор говорю это каждому, кто мне дорог. Потому что никогда не знаешь, когда этот шанс отнимут.

В его глазах блеснула непролитая слеза, и я вдруг с такой остротой поняла, как же одинок этот сильный, уверенный в себе мужчина. У него есть дочь, которая выросла и стала чужой. Есть работа, которая заполняет всё пространство. Есть деньги, дом, машины — но нет того, ради чего всё это имеет смысл. Нет любви. Нет семьи. Нет тепла.

— Олег, — я протянула руку и накрыла его ладонь своей, — ты не один. Я здесь.

— Я знаю, — он перевернул руку и сжал мои пальцы. — И это единственное, что держит меня на плаву.

Мы сидели так — молча, держась за руки, — и в этой тишине было больше смысла, чем в любых словах.

Чай остыл.

За окном стемнело.

Где-то в коридоре послышались шаги — Даша вернулась от подруги, на цыпочках прошла в свою комнату, не зажигая света.

— Она боится нам мешать, — заметил Олег, усмехнувшись.

— Или боится увидеть что-то, чего не должна, — добавила я.

— А что она не должна увидеть? — он поднял на меня вопросительный взгляд.

— Пока ничего, — я мягко высвободила руку. — Давай не будем забегать вперёд.

— Хорошо, — он не стал спорить. Встал, подошёл к окну, вглядываясь в темноту. — Я позволил себе слишком много за последние дни. Признания, обещания, прикосновения. Это нечестно по отношению к тебе. У тебя и так сейчас хаос в жизни, а я подливаю масло в огонь.

— Ты не подливаешь, — я подошла к нему, встала рядом. — Ты даёшь мне тепло. И я благодарна за это. Даже если не знаю, как ответить.

— Ты уже ответила, — он повернулся ко мне. — Ты здесь. Ты не ушла. Ты не поставила стену. Для меня это — ответ.

— Не торопи события, — попросила я.

— Не тороплю, — он кивнул. — Я умею ждать. Пятнадцать лет умел — умею и дальше.

Он вышел из кухни, пожелав спокойной ночи.

Я осталась одна.

Чай давно остыл, и я вылила его в раковину, вымыла чашку и поставила сушиться. Бессмысленное действие, которое помогало занять руки и мысли. Пока делаешь что-то простое, механическое, мозг отдыхает и перестаёт генерировать тревожные сценарии.

Но сегодня это не помогало.

Мысль о Коле не отпускала.

Где он? Что делает? Думает ли обо мне? Сожалеет ли?

Или ему всё равно?

— Мам, — я вздрогнула, услышав голос Даши у себя за спиной. Девушка стояла в дверях кухни в пижаме и смотрела на меня виновато. — Можно с вами поговорить?

— Конечно, Даш, — я села обратно за стол, указав на стул напротив. — Что случилось?

— Ничего не случилось, — она присела, обхватив чашку с горячим чаем, который успела налить себе по пути. — Я просто хотела извиниться.

— За что?

— За то, что первое время была с вами груба, — она отвела взгляд. — Я думала, вы очередная папина пассия, которая хочет денег или квартиру. Такие уже были. Приходили, строили из себя невесть что, а потом исчезали, когда понимали, что папа не ведётся на их уловки.

— И что изменилось? — спросила я.

— Вы, — Даша подняла глаза. — Вы не такая. Вы не кокетничаете с ним, не просите подарков, не строите планы на его деньги. Вы просто… живёте. Как обычный человек. Которая попала в беду.

— Я и есть обычный человек, — улыбнулась я.

— Вот именно, — Даша кивнула. — Обычный. А моему папе нужен обычный человек. Не звезда с обложки, не светская львица, не молодая дура, которая через год устанет от него. А просто женщина. Которая будет рядом. Которой он будет нужен не как кошелёк, а как мужчина.

— Даш, — я взяла её за руку, — я не знаю, что будет между мной и твоим отцом. Пока я не готова к новым отношениям. У меня ещё брак не расторгнут, куча проблем с бывшим мужем и сыном. Я не могу сейчас думать о любви. Но я обещаю тебе: если когда-нибудь мы с твоим папой будем вместе — это будет не из-за его денег. Мне хватает своих.

— Я верю, — Даша сжала мою руку. — И я буду за вас болеть.

— Спасибо, — я чувствовала, как к горлу подступает комок. — Это много для меня значит.

— А вы не будете против, если я вас бабой Светой называть буду? — неожиданно спросила она. — А то Светлана Витальевна — слишком официально. А вы для меня уже почти как мама.

— Буду только рада, — я рассмеялась сквозь слёзы. — Баба Света — это почётно.

Мы ещё немного поболтали — о школе Даши, о её планах на будущее, о парне, с которым она встречалась в Сочи и который оказался «полным козлом», потому что изменил с её лучшей подругой. Я слушала, давала советы, и в какой-то момент поймала себя на мысли, что чувствую себя здесь не гостьей, не статисткой в чужой жизни, а частью этой маленькой, странной, но такой тёплой семьи.

— Ладно, баба Света, — Даша встала, зевнув, — мне пора спать. Завтра рано вставать — обещала папе помочь с отчётами.

— С отчётами? — удивилась я.

— Ага, — она подмигнула. — Я решила, что хватит быть бездельницей. Надо учиться, пока папа готов платить за моё образование. А то потом будет поздно.

Она убежала, оставив меня в лёгком недоумении.

Когда это Даша успела так измениться? Неужели всего несколько дней — и человек пересматривает свои взгляды на жизнь?

Или это я изменилась — и теперь мир вокруг кажется другим?

Я легла поздно, но уснула почти сразу — усталость последних дней взяла своё. Спала без снов, глубоко, как в омуте.

Разбудил меня звонок в дверь.

— Я открою, — услышала я голос Олега. — Спи.

Но я уже не спала.

Сердце колотилось где-то в горле, предчувствие беды сжало грудь железными тисками. Я накинула халат, подошла к двери спальни и приоткрыла её, чтобы слышать, что происходит в прихожей.

— Я к маме, — раздался голос Коли. Твёрдый, но какой-то… надломленный, что ли.

— Она спит, — ответил Олег. — Приходи утром.

— Нет, — упрямо сказал сын. — Я пришёл сейчас. Мне нужно поговорить с ней. Срочно.

— О чём?

— Не ваше дело, Гурьянов, — в голосе Коли послышалась злость. — Вы моего отца ударили, мать у себя держите, теперь ещё и к сыну не пускаете?

— Я никого не держу, — спокойно ответил Олег. — Светлана живёт здесь, потому что сама так решила. Она свободный человек.

— Свободный? — усмехнулся Коля. — Она всю жизнь несвободная была. Сначала от отца зависела, потом от мужа, теперь от вас.

Я не выдержала.

Открыла дверь и вышла в коридор.

— Здравствуй, сын, — сказала я, глядя на Колю. Он стоял в прихожей, мокрый под дождём, без шапки, в расстёгнутой куртке. Глаза красные, лицо осунувшееся, будто он не спал несколько ночей.

— Мам, — он шагнул ко мне, но остановился, заметив мой взгляд. Не злой — усталый. — Можно мне войти?

— Это не мой дом, — я обернулась к Олегу. — Олег?

— Проходите, — кивнул тот. — Я на кухне буду.

Он ушёл, оставив нас вдвоём.

Я провела Колю в гостиную, указала на диван. Сама села в кресло напротив — на расстоянии. Не потому, что боялась. Потому что не была уверена, что готова к объятиям.

— Зачем пришёл? — спросила я.

— Алла рассказала мне всё, — Коля опустил голову. — Про отца. Про его план. Про то, как он использовал её и меня, чтобы навредить тебе.

— И что ты теперь думаешь?

— Думаю, что я дурак, — он поднял на меня глаза. — Думаю, что поверил ему, а не тебе. Что выгнал тебя, когда ты нуждалась в помощи. Что позволил Алле…

— Алла здесь ни при чём, — перебила я. — Она тоже была под давлением. Она боялась.

— Но она не должна была тебя выгонять! — Коля повысил голос. — Она не должна была врать про болезнь, не должна была запрещать пускать тебя! Это я виноват. Я слабак. Я не смог постоять за свою мать.

— Ты постоял за свою семью, — сказала я. — За жену, за дочь. Это правильно, Коля. Семья должна быть на первом месте.

— Но ты — тоже моя семья! — он вскочил, заходил по комнате. — Мам, ты — моя мать! Ты родила меня, растила, лечила, учила. Ты была рядом всегда. А я… я предал тебя. Как отец. Как Колька-старший, которого я так ненавижу в себе.

— Ты не предал, — я встала, подошла к нему, остановила, положив руки на плечи. — Ты ошибся. Это разные вещи.

— Какая разница? — он посмотрел на меня, и в его глазах стояли слёзы. — Тебе было больно. Я видел, как тебе больно. И ничего не сделал.

— Ты пришёл, — сказала я. — Это уже много.

— Мам, — он обнял меня, уткнулся носом в мои волосы, — прости меня, пожалуйста. Прости за всё. За тот вечер. За то, что не поверил. За то, что не вступился. За то, что…

— Тсс-с-с, — я гладила его по спине, как в детстве, когда он плакал из-за разбитой коленки или двойки в школе. — Всё хорошо, сынок. Всё прошло. Я не держу зла.

— А я держу, — глухо сказал он. — На себя. На отца. На Аллу, хотя она и не виновата. На весь мир.

— Не надо, — я отстранилась, заглянула ему в лицо. — Злость разрушает. Я это знаю. Я сама была злой первые дни. На Толика, на тебя, на судьбу. Но злость не помогает. Она только мешает видеть главное.

— А что главное? — спросил он.

— Что мы живы. Что мы вместе. Что у нас есть Софа, которую мы любим. Что мы можем всё исправить.

— Мы можем? — с надеждой спросил Коля.

— Мы попробуем, — я улыбнулась. — Для начала — ты перестанешь быть пешкой в игре отца. Будешь жить своей жизнью. Принимать свои решения. Деньги — не главное, Коля. Семья — главное.

— А если отец лишит нас наследства?

— Тогда будешь работать, — я пожала плечами. — Ты взрослый мужчина. У тебя руки из нужного места растут. У Аллы — голова на плечах. Вы справитесь.

— Мам, я боюсь, — признался он. — Боюсь, что не справлюсь без его денег.

— А с его деньгами ты справляешься? — спросила я жёстко. — Ты счастлив? Вы с Аллой счастливы? Или вы просто живёте в золотой клетке, где каждое ваше движение контролирует отец?

Коля молчал.

— Вот и ответ, — я вздохнула. — Выбирай, сын. Свободу или клетку. Но помни: в клетке ты всегда будешь чьей-то марионеткой. А на свободе — сам себе хозяин.

— Я выберу свободу, — сказал он твёрдо. — Я хочу быть свободным.

— Тогда действуй, — я поцеловала его в щёку. — А я помогу. Чем смогу.

— Спасибо, мам, — он обнял меня снова. — Спасибо, что ты есть.

— Иди домой, — сказала я. — К Алле. К Софе. Миритесь. Живите. А завтра приходите все вместе. Я хочу увидеть внучку.

— Придём, — пообещал Коля. — Обязательно придём.

Он ушёл, а я вернулась в гостиную и села на диван, чувствуя, как дрожат колени.

— Ты как? — Олег вышел из кухни, сел рядом.

— Нормально, — я улыбнулась. — Впервые за долгое время — нормально.

— Ты молодец, — он взял меня за руку. — Справилась.

— Мы справились, — поправила я. — Ты тоже помог.

— Я просто открыл дверь, — усмехнулся он.

— Ты дал ему возможность войти, — сказала я. — И не выставил, когда он нагрубил. Это дорогого стоит.

— Я умею прощать, — он пожал плечами. — Особенно когда вижу, что человек искренне раскаивается.

— Ты умеешь любить, — поправила я. — Это другое.

Он посмотрел на меня — долгим, внимательным взглядом.

— Ты права, — сказал он. — Я умею любить. Но не всех. Не умею заставить себя полюбить того, кто мне не близок.

— А кто тебе близок? — спросила я, хотя, кажется, знала ответ.

— Ты, — просто сказал он. — Только ты.

Я не нашлась, что ответить.

Просто сидела рядом, чувствуя тепло его руки, и думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё неделю назад я была замужем, жила в своей квартире, спала с мужем в одной постели. И думала, что так будет всегда.

А сегодня я сижу в доме другого мужчины, держу его за руку, и мне спокойно. Не страшно. Не тревожно. Просто… хорошо.

Что это? Любовь? Или просто благодарность за то, что он вытащил меня из пропасти?

Я не знала.

Но была благодарна уже за то, что могу задавать себе эти вопросы. Что жизнь продолжается. Что боль понемногу уходит, уступая место чему-то новому, неизведанному, пугающему — но притягательному.

— Олег, — сказала я, — я хочу тебя кое о чём попросить.

— Говори.

— Отвези меня завтра к маме, — я посмотрела на него. — Нужно её предупредить о суде. И о том, что Толик может попытаться втянуть и её.

— Хорошо, — кивнул он. — С утра поедем.

— Спасибо.

— Не за что.

Мы ещё немного посидели молча, а потом я пошла спать.

Уснула быстро, без снов.

Утром предстоял новый день.

Новая битва.

Новая надежда.

***

Светлана…

 

Мама жила на окраине города, в маленькой двухкомнатной хрущёвке, которую получила ещё от завода. Ей было шестьдесят восемь, она давно была на пенсии, но держалась бодро — занималась скандинавской ходьбой, ходила в бассейн, ездила на экскурсии с клубом «Активное долголетие».

Мы не были близки последние годы. Мама всегда была на стороне Толика — считала, что я слишком много на себя беру, что мужа надо слушаться, что главное для женщины — семья, а карьера и самореализация — это всё от лукавого.

— Зачем тебе работать, если муж зарабатывает? — говорила она. — Сиди дома, внучку нянчи, пироги пеки.

Но я не умела сидеть дома. Я привыкла быть нужной — на работе, в семье, в жизни. Без работы я чувствовала себя никем, пустым местом, придатком к мужу и детям.

Мама этого не понимала.

И мы отдалились.

Но сейчас, когда рухнул мой брак, когда враги сплотились против меня, я вспомнила: мама есть. И как бы мы ни ссорились, как бы ни расходились во взглядах — она моя мать. И она единственная, кто, возможно, встанет на мою сторону.

— Я одна пойду, — сказала я Олегу, когда мы припарковались у её дома.

— Я подожду в машине, — кивнул он.

— Нет, — я покачала головой. — Поезжай по делам. Я потом на такси доеду.

— Я подожду, — повторил он твёрдо. — Не спорь.

Я не стала спорить.

Мама открыла дверь не сразу. Я позвонила три раза, прежде чем услышала шаркающие шаги и её недовольное:

— Кого там принесло?

— Мам, это я, — сказала я в дверной глазок. — Открой.

Дверь открылась.

Мама стояла на пороге — в старом халате, с бигуди на голове, с недовольным лицом.

— Чего пришла? — спросила она, не приглашая войти. — Опять деньги просить?

— Нет, мам, — я с трудом сдерживала обиду. — Не деньги. Поговорить.

— О чём?

— О разводе, — я выдохнула. — Можно войти? Или мне на лестнице стоять?

Она посторонилась, пропуская меня.

Квартира пахла старением — лекарствами, тёплой пылью, кошкой, которая дремала на батарее. Всё было таким же, как в моём детстве — старый сервант, выцветшие шторы, ковёр на стене.

— Садись, — мама указала на табуретку у стола. — Рассказывай.

Я села.

И рассказала.

Всё. Про юбилей. Про Полину. Про гостиницу. Про Колю, который выгнал. Про Олега, который приютил. Про Толика, который подал на развод первым и требует отдать ему Софу.

Мама слушала молча, не перебивая. Только качала головой и вздыхала.

— Дура ты, Светка, — сказала она, когда я закончила. — Дура.

— Почему? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Потому что мужа надо держать, — наставительно сказала она. — Не отпускать. Ублажать. Быть для него лучшей. А ты? На работу убежала, карьеру строила. Вот он и нашёл ту, кто дома сидит и пироги печёт.

— Мам, он мне изменил! — возмутилась я. — На моём юбилее! Он целовался с ней в туалете, пока я ждала его за столом!

— И что с того? — мама пожала плечами. — Подумаешь, поцеловал. Не убил же. Не избил. Не бросил. А ты — ушла. Сама. По своей воле.

— Ты оправдываешь его? — я не верила своим ушам.

— Я не оправдываю, — мама вздохнула. — Я говорю, как есть. Мужики — они такие. Все изменяют. И твой отец изменял. И я знала. Но молчала. Потому что семья дороже.

— Ты знала? — я опешила.

— Конечно, знала, — мама усмехнулась. — Думаешь, я слепая была? Но я терпела. Ради детей. Чтобы вы росли в полной семье.

— И ты не боялась, что он тебя заразит? Что бросит? Что ты останешься одна?

— Боялась, — призналась мама. — Но боялась одиночества больше.

— Я не хочу так жить, — твёрдо сказала я. — Я не хочу терпеть унижения, ложь, предательство. Я заслуживаю большего.

— Чего ты заслуживаешь? — мама покачала головой. — Сорок пять лет, двое взрослых сыновей, бывший муж, который ненавидит. Какого принца ты ждёшь?

— Я не жду принца, — ответила я. — Я просто хочу жить в мире с собой. Не бояться, что завтра меня снова предадут. Не проверять телефон мужа, не высчитывать, когда он вернётся. Я хочу свободы, мама. Хотя бы в остатке жизни.

— Свобода — это одиночество, — отрезала она.

— Нет, — я покачала головой. — Одиночество — это когда ты с нелюбимым человеком. А свобода — когда можешь выбирать.

Мама замолчала.

Я смотрела на неё — на её осунувшееся лицо, на руки с набухшими венами, на седые корни, давно не крашенных волос, — и чувствовала странную смесь жалости и злости. Она прожила свою жизнь в страхе, в унижении, в подчинении. И теперь хочет, чтобы я жила так же.

Чтобы не нарушала традиций. Не позорила семью. Не высовывалась.

Но я больше не могла.

— Мам, я не прошу тебя выбирать между мной и Толиком, — сказала я. — Я прошу только об одном: не верь его словам, если он будет меня обвинять. Я не алкоголичка. Я не аморальная. Я просто женщина, которой надоело быть удобной.

— А Гурьянов? — спросила она. — Что между вами?

— Ничего, — честно ответила я. — Он помогает мне. Приютил. Дал крышу над головой. И ни разу не попросил ничего взамен.

— Он тебя любит, — уверенно сказала мама.

— Откуда ты знаешь?

— Я женщина, — она усмехнулась. — Я чувствую. И ты чувствуешь. Просто боишься признать.

Я не нашлась, что ответить.

— Света, — мама вздохнула, — я не одобряю твоего развода. Я считаю, что ты делаешь ошибку. Но если ты решила — спорить не буду. Ты взрослая. Сама отвечаешь за свои поступки.

— Спасибо, мам.

— Не за что, — она встала, подошла к буфету, достала старый альбом с фотографиями. — Посмотри. Вот мы с твоим отцом на свадьбе. Какие молодые, какие счастливые. А через год он уже гулял налево. И я знала. Но не ушла. Потому что думала: стерпится — слюбится. Не стерпелось не слюбилось. Прожили как кошка с собакой. Но детей вырастили.

— Вырастили, — кивнула я. — Спасибо тебе.

— Не за что, — повторила мама.

Я обняла её — впервые за много лет. Она была маленькой, хрупкой, пахла старыми духами и одиночеством.

— Ты прости меня, мам, — прошептала я. — Что редко приезжала, что мало звонила, что не слушала твоих советов.

— Прости и ты меня, — ответила она. — Что не уберегла, что не научила быть сильной.

— Ты научила, — я отстранилась. — Просто по-своему. И я благодарна.

Мы выпили чаю с пирогом — мама пекла его по праздникам, и сегодня, видимо, решила, что развод — тоже праздник. Новый этап. Новая жизнь.

— Приезжай чаще, — сказала она на прощание. — И подружку свою приводи. Этого… как его?

— Олега, — улыбнулась я.

— Олега, — кивнула мама. — Яблоко от яблони недалеко падает. Как он на тебя смотрит — я и при муже такого не видела.

Я покраснела, но ничего не ответила.

Мама, как всегда, оказалась права.

Олег ждал в машине, листая новости на телефоне.

— Ну как? — спросил он, когда я села на заднее сиденье.

— Мама против развода, но не будет мешать, — ответила я. — И она… она сказала, что ты меня любишь.

— Вот как? — он поднял бровь. — И что ты ответила?

— Ничего, — я пожала плечами. — Она и так всё знает.

— А ты? — он повернулся ко мне. — Ты знаешь?

— Я думаю, — уклончиво ответила я. — Мне нужно время.

— Времени у меня много, — он усмехнулся. — Пятнадцать лет уже прошло. Подожду ещё.

— Ты невыносим, — сказала я, но в голосе не было злости. Только тепло.

— Я знаю, — он кивнул. — Едем домой?

— Поехали, — я улыбнулась. — Домой.

И это слово снова упало в тишину салона — простое, тёплое, правильное.

Домой.

К нему.

Вечером, когда Даша ушла в спортзал, а Елена Федоровна приготовила ужин и отправилась по своим делам, мы сидели на кухне и пили вино. Олег открыл бутылку красного, которую давно хранил для особого случая, и, видимо, решил, что сегодня — тот самый случай.

— За что пьём? — спросила я, поднимая бокал.

— За новые начинания, — ответил он. — За то, что ты не сдалась. За то, что мы здесь.

— За нас? — переспросила я.

— Пока нет, — он покачал головой. — За тебя. И за меня. Но не за нас.

— Почему?

— Потому что «нас» пока нет, — он отпил глоток. — Есть ты и я. Два человека, которые симпатизируют друг другу, но ещё не готовы к большему. Я не хочу давить. Я хочу, чтобы ты сама выбрала меня, когда будешь готова.

— А если я никогда не буду готова?

— Тогда мы останемся друзьями, — он пожал плечами. — Я не исчезну из твоей жизни, если ты меня не захочешь. Я слишком стар для обид и скандалов.

— Ты не старый, — сказала я.

— Старый для любовных страстей, — усмехнулся он. — Но не старый для настоящей любви.

Я задумалась.

Настоящая любовь.

Что это? Как её распознать? Как не перепутать с благодарностью, с привычкой, с жалостью?

Я не знала.

Но я знала, что сейчас, в этот момент, когда мы сидели на кухне и пили вино под шум дождя за окном, я была счастлива. По-настоящему. Не показательно, не для кого-то. А просто — счастлива.

— Олег, — позвала я.

— М-м-м?

— Можно я тебя обниму?

Он не ответил. Просто раскрыл объятия, и я шагнула в них, уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах — кофе, кожи, Олега.

— Спасибо, — прошептала я. — За всё.

— Не за что, — ответил он, гладя меня по спине. — Я же сказал: я рядом.

Мы стояли так долго, обнявшись, и время остановилось.

Ни прошлого, ни будущего — только настоящее.

Только мы.

Только этот миг.