Глава 10

МАЙКЛ Я злюсь на неё. Сам удивлён своей реакцией. Раньше меня не заботило, кого и за что пытаются нагнуть в прямом и переносном смысле. И не важно, парень это или девушка. Я просто не обращал внимания на такие мелочи. Просто проходил мимо. У меня своих проблем навалом. А сейчас… Бля… она стоит передо мной, перепуганная, маленькая, тонкая, похожа на мираж, на сказочную книжную героиню. Вся нереальная, воздушная. Легко обидеть, а уж сломать ещё проще. Она от шлюх универских отбивалась сама, а сегодня оказалась в западне. Ещё немного, и от её невинности – физической и духовной не осталось бы и следа. Растоптали бы, унизили и забыли бы о ней. В груди от этих мыслей дёргает. Кулаки буквально чешутся, как хочется вернуться, и всем троим бошки оторвать, да с особой жестокостью. Так сильно я переживал и переживаю за сестру. Но сейчас ещё огонёк добавилась. «Фартовая» она, мать её… Быстро вляпывается в дерьмо. Как ещё дожила до своих лет с подобной «удачливостью»? И стоит сейчас передо мной и тихо ревёт, хотя знаю, что ей хочется в голос взвыть. И трясёт как в припадке. Перепугалась, а сейчас откат накрывает. В башке у меня гудит, звенит. Перед глазами красная пелена гнева. Её слёзы только сильнее заставляют меня желать вернуться и убить на хер ублюдков. И всё из-за долбанного Горячева, сдался он ей, этот тупой баран. На миг прикрываю глаза, делаю вдох и медленный выдох. С усилием беру под контроль свой гнев. А потом мой взгляд падает на её руки. На нежной тонкой коже запястий проявляются ярко-красные пятна – следы от пальцев уродов, что хватали и крепко её держали. Она вдруг поднимает на меня потерянный взгляд и смотрит так, будто для неё всё кончено. Капли слёз дрожат на длинных ресницах. Губы припухли и будто просят утешительных поцелуев. На миг представляю, как собираю губами солёную влагу с её лица и нежно касаюсь губами её чуть дрожащих губ, как бы говоря, что я радом, огонёк, теперь всё хорошо. Зализал бы её синяки. Утешил бы. И тут понимаю, что она смотрит на меня и сильнее сжимается, вжимается в книжный шкаф, потому что я неосознанно, как дикий зверь, глухо рычу. Умолкаю и выдыхаю низким и резким голосом: – Огонёк, тише, меня не бойся. Только ответь на один вопрос: ты знаешь тех ублюдков? Она медленно и неуверенно мотает головой из стороны в сторону, а потом сдавленно и чуть хрипло говорит: – Один сказал, что это привет… от Анжелики Романовской. Вот так поворот. – Что этой дряни от тебя нужно? – спрашиваю пока ещё спокойно, хотя хочется разнести тут всё на хер, сравнять с землёй грёбаный универ с тупыми студентами, которых большинство здесь тусит не ради знаний, а ради самой тусни. Надя вжимает голову в плечи и отводит взгляд, снова подбородок дрожит. Хочу обнять её, прижать к себе и успокоить, но это уже слишком. – Всё-таки из-за парня она к тебе прицепилась, так? – спрашиваю сам. Он смахивает с лица новые слёзы и глухим голосом произносит: – Н-не совсем… Она узнала, что меня Алекс позвал на вечеринку. Попыталась состроить из себя мою подругу… А я её… В общем я её вежливо послала. Ну и она сказала, что всё сделает, чтобы я не смогла здесь учиться… Как-то так… А после пар второкурсница ко мне подошла и сказала, что Горячев меня ждёт… Что он просил передать мне… Дичь какая-то. Я издаю злой смешок, огонёк тут же хмурится, сильнее к стеллажу жмётся, будто хочет от меня дальше оказаться. – Надя, а мозги тебе для чего даны? – произношу тихо, но очень зло. Руки в кулаки сжимаю и склоняюсь к самому её лицу. Себя едва сдерживаю, чтобы не наорать на неё. Что после этой ссоры надо быть конченой идиоткой, чтобы купиться на подобный тупой развод. – Почему мне не позвонила? Почему сразу бросилась в эту чёртову аудиторию? И на звонки не отвечала… Но моя злость мгновенно сдувается, как только взгляд на меня поднимает. Её глаза уставшие, полные страха, который на дне плещется. И я успокаиваюсь, наконец-то в руки себя беру, мыслить вроде нормально могу. Наверное. Запускаю пальцы в свои волосы и провожу к затылку, выдыхаю уже спокойно: – Ладно, извини, огонёк, что наезжаю. Ясно всё, любовь и всё такое, потому и пошла. Я просто… бля… Как ей сказать, что предмет её влюблённости – говно? – Просто слушай меня, договорились? Я не стану советовать тебе что-то плохое. Она молчит. Облизывает свои полные, офигенные губы, в которые впиться хочется, и своим молчанием наматывает мои нервы на свой кулачок. Я снова завожусь. – Надя, – тихо, но жёстко требую ответа. – Мне стыдно, Майкл, – говорит, наконец-то. – Прости, что повела себя как дура. Голос её напряжён. И щёки розовеют. Взгляд опускает и теребит пальцами ворот рубашки. Нервничает и переживает. Долго будет переживать. И бояться тоже будет. Меня отпускает. Ощущаю, что в груди, будто кулак разжимается, сдавливающий сердце. Чуть расслабляюсь, беру её за подбородок – мягко и поднимаю её лицо к себе. Заглядываю в глаза небесного цвета и говорю с уверенностью: – Ты не должна извиняться. И стыдно будет всем тем, кто обидел тебя. Просто на будущее – не отвергай мою помощь, лады? Все уроды поплатятся, обещаю тебе, огонёк, – добавляю в мыслях. – Ты взяла меня под свою опеку, так и я тебя взял. Мы в ответе друг за друга, огонёк. Тебе ведь вряд ли понравится, если я буду плевать на твои советы и косячить? – Да, не понравится, – улыбается она робко. – Вот именно, – вздыхаю я. Провожу рукой по волосам и добавляю: – За эту дрянь Романовскую не переживай. Она больше не доставит тебе проблем. Надя горько улыбается и тихо произносит: – Спасибо за поддержку, Майкл. И спасибо, что спас меня. Реально ты спас меня… Она жмурит глаза, потом смотрит на меня испуганно и добавляет шёпотом: – Они, в самом деле, могли меня… изнасиловать. И я бы молчала потом. Да, эти ублюдки на это и надеялись, что она молчать будет, и они реально собирались трахнуть малышку. И снова ощущаю, как начинаю звереть, будто я двинутый псих. – А Романовская со своей компанией… – она пожимает плечами. – Мне не привыкать к их нападкам. Просто… раньше до такого ужаса не доходило. Были только грубые слова… а сегодня… Она гулко сглатывает, и снова её глаза наполняются слезами. И руки у неё дрожать начинают. Она старается смотреть куда-то в сторону, но не на меня. И я сдаюсь, притягиваю девчонку к себе и обнимаю, крепко прижимаю к груди и вот оно, плотина прорывает. Она цепляется за меня как за спасательный круг – крепко, отчаянно и слёзы новым потоком льются. Утыкается мне в грудь, словно пытается спрятаться от всего мира. – Ни сама Романовская, ни кто из её окружения больше не побеспокоит тебя, огонёк. Слово даю. Что ж, придётся мелким сучкам организовать весьма крупные проблемы. * * *НАДЯ Остаток дня проходит как в тумане. Я дёргаюсь от каждого излишне громкого звука, а в универе на переменах их масса. И зачем же так орать? Всё время, пока занятия, наконец, не заканчиваются, ожидаю, что ко мне подойдёт либо проректор с вопросами, какого чёрта было в закрытом крыле? Либо Романовская с насмешками и объявлениями на весь университет, что меня чуть не изнасиловали. Либо кто-то из тех уродов объявится. К счастью никто меня не беспокоит. А Майкл после окончания очередной пары уже ждёт меня возле аудитории, будто раньше покидает свои занятия, чтобы прийти за мной. Мне ужасно стыдно перед ним. А с другой стороны я бесконечно благодарна Неро. Боюсь даже думать, что произошло бы, не приди он мне на выручку. Каждый раз от этой мысли меня передёргивает, а по спине пробегает холодок. Возвращаемся домой каждый на своей машине. В разобранном состоянии кое-как добираюсь до своего дома: два раза «засыпала» на светофоре, углубляясь в свои мысли и на зелёный ехала, когда меня со всех сторон водители атаковали сигналами; Один раз как дура проскакиваю на красный и только опыт и реакция другого водителя позволили нам избежать аварии; На самой парковке возле дома ставлю машину криво, когда пытаюсь выровнять, слегка задеваю задним бампером ограждение. В итоге домой прихожу разбитая, разобранная и с внутренним ощущением, что весь мир против меня. Хочется разреветься, а лучше сразу умереть. Но в квартире меня уже ждёт Майкл. Он тут же отбирает у меня рюкзак и что-то говорит, мол, ужин готов, а потом он горячую ванну мне организует. О чём это он? Какой ужин? Я только пришла, а на кухне нет ничего готового. Да и ванну делать зачем? – Эй, огонёк! – тормошит он меня за плечи и заглядывает в мои потухшие глаза. – Возьми себя в руки! Ну? Сбрасываю с себя его сильные и горячие руки, тяжело вздыхаю и тихо произношу: – Дай мне пострадать, нормально. Хочу всласть поупиваться собственным неудачничеством. – Вот уж чего я тебе не позволю, так это страдать и упиваться неудачничеством. Тем более что ты не неудачница, огонёк. – Я не огонёк, а тупой и кривой кренделёк, – говорю и дарю Майклу кривую усмешку. Он морщит нос и произносит: – У меня на родине говорят так: люди делают ошибки, а не ошибки делают людей. Понимаешь? Киваю, потом тру руками лицо и говорю, глядя в чёрные, как бесконечная вселенная глаза: – Майкл, послушай. Мне стыдно и ужасно жаль, что я не посоветовалась с тобой, а как дура потащилась на встречу с… Умолкаю и кривлюсь. Майкл хмурит брови, зло поджимает губы. Я прочищаю горло и договариваю мысль: – Если бы могла вернуть прошлое, то я бы никогда… – Ну-ну, не переживай, огонёк, – прерывает меня Неро и снова кладёт горячие руки на мои плечи. Чуть сжимает их, заглядывает в мои глаза и продолжает: – Просто на будущее, будь благоразумнее, ладно? – Да я вообще буду тише воды, ниже травы и милее котика, – заверяю его. – Не нужно так радикально, – улыбается он мягко, – ты итак излишне хорошая девочка. До зубного скрежета, уж прости. А теперь идём, поедим. Я ужасно голоден. – Мило с твоей стороны заботиться обо мне, – улыбаюсь робко и кладу свои руки поверх его. – Спасибо за заботу, Майкл. И поддержку. Он пальцем рисует у себя над головой ангельский нимб, и мы смеёмся. А на кухне меня ждёт сюрприз. С опаской смотрю на странное блюдо, но попробовав его на кончике вилки, быстро и с удовольствием съедаю приготовленный Майклом ужин. Ризотто с курицей выше всяких похвал. Рисинки имеют цвет южного загара, мягкие снаружи, с твёрдым стержнем внутри: всё, как в нашей человеческой жизни. Пока ем, мне кажется, будто блюдо дарит мне свой неповторимый солнечный смысл. Согревает. А быть может это просто из-за того, что Майкл готовил. – Очень вкусно, – заявляю парню, когда сдерживаю себя от желания провести языком по тарелке, чтобы вылезать всё дочиста, настолько поразительно круто вышло. Отодвигаю от себя тарелку и спрашиваю его: – Но когда ты успел приготовить? Мы ведь одновременно выехали с парковки универа. Он усмехается, указывает на меня вилкой и говорит: – Ты ехала почти полтора часа. За это время я не только приготовить успел, но и сто раз попереживать за тебя, не вляпалась ли ты ещё куда-нибудь. Кривлюсь и выдыхаю: – Да уж… я могла вляпаться… Отделаюсь, думаю, штрафом. Или штрафами. Майкл смотрит на меня тяжёлым взглядом, качает головой и говорит: – Завтра мы едем в универ на моей тачке. Вместе. – Нет, Майкл. Но спасибо. – Даже не спорь со мной, огонёк, – заявляет он категорически. – Если так переживаешь, что нас вместе увидят, то позволю тебе выйти чуть раньше. Прослежу, чтобы ты дошла без проблем и заеду на территорию универа. Согласна? Смотрю на него и понимаю, что мой отказ ничего не даст. Либо добровольно, либо принудительно, но я окажусь в его машине. – Кстати, хочу сказать, что тебя сегодня многие обсуждали. Я тут же напрягаюсь, но Майкл продолжает: – Не переживай, в хорошем смысле, огонёк. Ты очень красивая и не похожа на других. В тебе нет вульгарности, как в девяносто процентов студенток универа. Ты не ржёшь во весь голос, будто ты не девушка, а лошадь. У тебя невинный и робкий взгляд, но при этом чувствуется стержень. Ты – боец, Надя, хоть пока этого не осознаёшь. И в тебе есть тайна… Ты будто не из этого мира или из другой эпохи. Я никогда в своей жизни не слышала комплиментов. От слов Майкла я застываю истуканом, но при этом ощущаю табун мурашек по коже; таю, как мороженое в солнцепёк. Смотрю на Майкла, на то, как он ест – без спешки, и очень красиво ест. Он поднимает на меня взгляд, широко улыбается, сверкая белыми зубами, и говорит уверенно: – Огонёк, если серьёзно – всё будет хорошо. Верь мне. Я киваю ему, поражаясь, как Неро удалось вселить в меня уверенность. Я уже не чувствую себя лузером, и мир уже не кажется чёрно-белым. Он снова окрашивается в разные цвета.