Глава 20

– Миш, поехали домой, а? – Марьяна подняла к нему лицо и покосилась на очередную сверкнувшую молнию. Гроза уходила на окраину города, но ливень ещё не прекратился. – Ты весь промок. Заболеешь же.

– Не заболею, у меня иммунитет сильный. Но да, поехали. Я должен тебе многое рассказать.

Фролов, не выпуская ладони Марьяны, шагнул к своей машине, распахнул дверцу и сделал приглашающий жест:

– Запрыгивай. Твою потом Цербер пригонит к дому.

Марьяна не стала спорить, тем более что дождь же!

Половину дороги до её квартиры Михаил не выпускал руки Марьяны, ведя машину одной.

Когда их автомобиль накрыло очередным девятым валом из-под колес встречного автомобиля, Марьяна улыбнулась:

– Миш, я не сбегу! Держи руль двумя руками, пожалуйста. Не хочется сейчас ещё и в аварию попасть, – и забрала свою ладонь из его большой и горячей.

Он не стал спорить, решив – быстрее доедут, быстрее поговорят… И не только поговорят.

Они зашли в её квартиру молча, но это было уже совсем другое молчание. Не было злости и обиды. А вот сосредоточенность и решительность была. У Фролова так точно.

Марьяна скинула туфли у порога, прошла в гостиную на зону кухни, прислонилась спиной к столешнице, скрестила руки на груди, чтобы скрыть дрожь. Её трясло и штормило рядом с этим мужчиной, и она ничего не могла поделать с этим.

Михаил разулся, но остался в прихожей, опёрся ладонью о косяк, глядя на неё так жадно, словно видел впервые после долгой разлуки. А впрочем, так оно и было.

– Проходи, – сказала тихо, точно так же прожигая его жадным взглядом. – Не стой в дверях.

– С меня течет, как с уличного Бобика, а у тебя тут ковер светлый, – кивнул на пол.

– Тогда раздевайся – и в душ! – скомандовала и скрылась в спальне. Вернулась с огромным полотенцем в руках. – Вещи в стиралку складывай, я потом их в сушильный шкаф повешу. К утру высохнет. Пойдем, я там тебе всё покажу.

И он послушался, пошел. Никому, ни одной из своих женщин не позволил бы так собой командовать, а своей зайке с зубами тигрицы – да.

Страшась в первую очередь собственной несдержанности, которая неизбежно проснулась бы, окажись он рядом с ней без одежды, он дождался, когда Марьяна выйдет из просторной ванной, и только тогда избавился от мокрых шмоток.

– Черт, да что ж ты будешь делать-то! – ругнулся на своего младшенького, который лишь при одной только мысли о Марьяне никак не хотел успокаиваться.

Принял душ, вытерся полотенцем, принесенным для него хозяйкой, и замотал его же на бедра. Затянул потуже, а увидев свое отражение в зеркале, хмыкнул – размер его младшенького не скроешь ни одним полотенцем. Вышел так, со стояком. В конце концов, было бы странно, если бы у него не стоял на ту женщину, о которой он мечтал все эти дни.

Капли воды стекали по широким плечам и по рельефной груди, задерживаясь в ложбинках мышц, и Марьяна невольно замерла, забыв, зачем только что тянулась.

Его тело было словно вырезано из камня, но камень этот дышал, был живым и горячим.

Широкая грудь, переходящая в подтянутый рельеф пресса, каждая мышца которого угадывалась чётко, как у античной статуи. Косая линия паха, уходящая под край махровой ткани, заставляла женские сердца биться где-то в горле. И Марьянино глупое не было исключением.

На крепких руках мужчины – следы старых шрамов, тонкие, почти белые, но они его не портили, а добавляли какой-то дикой, мужественной красоты. Кожа после душа чуть розовела, и в свете комнаты она казалась натянутой на сталь – каждый мускул перекатывался под ней с ленивой, хищной грацией.

Он заметил её взгляд, чуть приподнял бровь, и в уголках губ залегла тень усмешки – не самодовольной, а, скорее, понимающей, тёплой, словно он знал, какое впечатление производит, и ему это нравилось, но только потому, что смотрела она .

– Насмотрелась? – спросил негромко, и голос его, низкий, чуть хрипловатый после душа, пробежал по её позвоночнику электрическим током.

Он сделал один единственный шаг в её сторону, а у неё от этого плавного движения дикого хищника поджались пальчики на ногах и мгновенно напряглись соски.

Марьяна сглотнула, заставила себя перевести взгляд на его лицо, но это помогло слабо – мокрые волосы, зачесанные назад, жесткие скулы, твердая линия подбородка, а глаза… В них полыхало такое пламя, что не понятно, как ещё не вспыхнуло на её груди домашнее платье, в которое она успела переодеться.

– Нет, не насмотрелась, – выдохнула она честно. – Но если ты не перестанешь так пожирать меня глазами, то я за себя не ручаюсь.

Он сделал ещё один шаг к ней и замер в опасной близости не шевелясь.

От него пахло свежестью, её любимым гелем для душа с нотками кедра и чем-то своим, исключительно мужским, от чего у неё слабели колени.

– А может, я не хочу, чтобы ты за себя ручалась? – спросил он, наклоняясь ближе. – Может, я хочу сам за тебя ручаться?

– Сам? Ты?.. – Марьяна подняла руку и словно под гипнозом положила её ему на грудь. И он тут же накрыл её ладонь своей, прижал к широкой груди, там, где сердце билось ровно и сильно, а кожа была горячей и влажной.

Она чувствовала, как под её ладонью бьется его сердце – ровно, сильно, каждым ударом отдаваясь в её пальцах. Кожа была горячей, влажной, и Марьяне казалось, что она касается не просто мужской груди, а самого источника жара, который разливался по всему её телу, заставляя и её кровь быстрее бежать по венам.

– Ми-и-ша… – выдохнула она его имя и, не договорив, замолчала.

Он не ответил. Просто наклонился ниже и коснулся губами её лба – едва-едва, почти невесомо. Потом – виска, скулы, уголка губ. Каждое касание было медленным, словно он пробовал её на вкус, словно боялся спугнуть. Но рука его на её ладони не дрожала – она держала крепко, уверенно, не давая отстраниться.

– Боже, как же ты пахнешь… – прошептал он, уткнувшись носом в её шею, туда, где билась тонкая ниточка пульса. – Этот твой незабываемый аромат… Я теперь везде его чувствую. Даже когда тебя нет рядом. Наверное, я сошел с ума, но он мне даже снится.

Марьяна наклонила голову в сторону, открывая ему шею, и зажмурилась от этой тихой исповеди, от того, как его дыхание щекотало кожу, а горячие губы едва-едва касались её, когда он говорил.

Её пальцы, лежавшие на его груди, сами собой скользнули выше, к плечу, обводя контуры мышц, изучая каждый изгиб. Она чувствовала под подушечками старый шрам – там, где пуля или осколок оставили свой след. Потом ещё один и ещё… От этого прикосновения он чуть напрягся, но не отстранился, наоборот, прижал вторую её ладонь сильнее, позволяя ласкать любой из следов своего прошлого.

– Я хочу тебя касаться, – проговорила хрипло и открыла глаза. – Всего. Можно?

Вместо ответа он перехватил её руку и поднес к своим губам, поцеловал каждый палец, задержавшись на безымянном, там, где воображение уже рисовало кольцо.

– Тебе можно всё, – проговорил тихо, и в голосе его прорвалось что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание. – Всё, что захочешь.

Она провела ладонью вниз, по рельефному прессу, чувствуя, как под её пальцами сокращаются мышцы, как напрягается его тело в предвкушении. Дошла до края полотенца и остановилась, глядя ему в глаза – в них плескался океан, темный, глубокий, бездонный и бушующий – и ей хотелось утонуть в нём.

– А ты? – спросила она почти шёпотом. – Чего хочешь ты?

Он плотоядно усмехнулся:

– Я хочу тебя каждую секунду, с того самого утра, когда уехал. Хочу, когда сплю. Хочу, когда просыпаюсь и когда думаю, что больше никогда тебя не увижу. Хочу до дрожи, до ломоты в костях, – он перевёл дыхание, и его руки легли на её талию. – Иди ко мне, тигрица моя…

Марьяна сдернула с него полотенце и отступила от мужчины на шаг, любуясь его телом.

Она смотрела на него всего, на его сильное, крышесносно красивое тело, на то, как он стоит перед ней открытый, уязвимый в своей наготе, но при этом невероятно уверенный в своём праве быть с ней таким.

Она прижалась к нему, и ткань её домашнего платья оказалась единственной преградой между ними. Он потянул платье, стягивая его с неё через голову, и она послушно подняла руки, позволяя себя раздеть.

– Боже… – прошептала она, когда его руки скользнули по её спине, прижимая к себе, и она почувствовала всю его кожу – горячую, влажную, живую. – Как же я скучала по тебе.

Он подхватил её под бёдра, подкинул в своих руках, и она обвила его торс ногами, чувствуя, как мышцы его спины перекатываются под её пальцами. Вдохнула шумно, до пятен перед глазами, упиваясь его запахом. Он нёс её медленно, словно боясь уронить самое драгоценное, и бережно опустил на постель.

По хозяйски раздвинул коленом её бедра, глядя прямо в глаза, не давая ни единой возможности ни испугаться, ни передумать, и устроился между её широко разведенных ног, прижавшись горячим и тяжелым членом к её животу, опустился на локти по обе стороны от её лица

– Я тебя никому не отдам, – прошептал уверенно, – никому и никогда.

Его губы нашли её губы, и он впился в неё наконец-то по-настоящему – жадно и ненасытно.

Он целовал её так, словно мог умереть без этого поцелуя. Его язык, наглый, уверенный, горячий, словно ставил клеймо в её рту. Словно он хотел запомнить её вкус, звук её сбитого дыхания и то, как она, выгибаясь под ним, шептала его имя.

Его поцелуи скользили вниз – по шее, по ключицам, задерживаясь на каждом сантиметре желанного тела, даря и прося одновременно.

Марьяна терялась в ощущениях: его руки, сильные и уверенные, гладили её тело с какой-то благоговейной нежностью, словно она была не просто женщиной, а чудом, которое он боялся спугнуть.

А она, в свою очередь, касалась его – плеч, груди, шрамов, – желая запомнить всё: жар его тела, солоноватый вкус его кожи и то, как он замирает от её прикосновений, едва сдерживая дрожь.

– Я люблю тебя, – прошептала она, когда он на мгновение оторвался от неё, чтобы посмотреть в глаза.

И в его взгляде она увидела всё: и боль прошлых лет, и отчаянье разлуки, и радость от её прощения.

Вот он, этот миг – единственный, ради которого стоило возвращаться из любой точки мира и выживать в любой горячей точке.

– И я тебя, – ответил, и голос его сел, сорвался на хрип. – Так, что самому страшно. Я не верил, что так бывает. Со мной так точно не было ни разу. Ты первая и единственная…

А потом он снова накрыл её губы поцелуем – глубоким, медленным, обещающим, что в эту ночь он будет принадлежать только ей. И каждое его движение, каждое прикосновение говорило о том, что он наконец дома.

Когда он вошёл в неё, она охнула и зажмурилась, словно это был первый раз с ним… Словно это было в первый раз…

Она напряглась, натянулась, как тетива лука, задрожала и прикусила его плечо.

Он усмехнулся, сделал толчок, ещё толчок, и Марьяна отпустила, расслабилась, выгнулась в пояснице, подставляя свою роскошную грудь под его губы.

О, вот кого не надо было просить дважды: с голодным урчанием, как большой кот, он жадно припал к ней и втянул горячими сухими губами сосок, тут же взяв его в плен своего наглого языка.

Вторую грудь накрыл горячей крепкой ладонью, чтобы она не скучала и не чувствовала себя обделённой, и жадно сжал пальцами, выкрутил сосок, почти до боли, но до такой жгучей, сладкой, вышибающей сознание.

Они двигались в едином ритме, то ускоряясь, то замедляясь, словно танцуя танец, который знали наизусть, но каждый раз открывая его заново.

Она чувствовала, как его мышцы напрягаются под её ладонями, как он сдерживает дыхание, стараясь продлить каждое мгновение, и от этого её сердце билось так сильно, что казалось – оно вот-вот выпрыгнет.

– Смотри на меня, – попросил он, и она послушно открыла глаза, утонув в темной глубине его зрачков. – Только на меня.

Моргнув, она уставилась прямо в его глаза – омуты, водовороты. Никогда, никогда она не смотрела во время секса в глаза мужчинам. Не хотела. Не могла себе позволить. Глаза – это душа, это то, что не умеет врать, это то, что цепляет навсегда. А она не хотела, всячески избегала этого.

Но сейчас… Сейчас она была не просто обнажена телом – она обнажала свою душу, раскрывала её, дарила.

И он забирал, забирал и благодарил, отдавая в ответ себя самого. Не просто и не только тело – всего, до последней клетки, до последнего атома…

И когда мир вокруг рассыпался на тысячи осколков, она выдохнула его имя снова. Он догнал её в пару мощных движений, прижал к себе, изливаясь в неё весь, без остатка. Прижал крепко, словно хотел растворить в своём тепле, укрыть от всего, что могло причинить ей боль.

Рухнул на неё, словно из него весь воздух внезапно выкачали, тяжело дыша и не в силах шевелиться. Марьяна, кажется, не чувствовала тяжесть его тела, находясь в стране розовых единорогов и радужных пони…

Он опомнился первым, резко перекатился на бок и притянул её к себе на грудь. Ещё не придя в себя, она автоматически закинула на него ногу, которую он тут же припечатал к своему телу своей ручищей.

Марьяна прижалась к его телу, и этот жар и мерный стук сердца наконец возвратили её в реальность.

Она моргнула, потом ещё раз. Едва заметно улыбнулась и уткнулась лицом в его грудь, ощутимо поцарапывая его тело ногтями.

Миша счастливо выдохнул. Вот теперь, сейчас, этот собственнический жест сказал ему: всё.

Мой.

Твоя.

А потом они лежали, переплетенные ногами и руками, он гладил её по спине медленными, успокаивающими движениями, а она прижималась к его груди лицом, вдыхая его запах, и медленно возвращалась в действительность.

– Теперь никуда не уедешь, – пробормотала она, целуя его шрам на груди, чуть выше сердца. – Не пущу.

Он тихо рассмеялся, и вибрация его смеха передалась ей, согревая изнутри.

– И не собирался даже, – он поцеловал её в макушку и прошептал: – Я уже дома.