ОТРЫВОК 3

До дома в тот вечер удалось добраться без происшествий, хотя проклятая паранойя дала о себе знать прямо возле подъезда. В неясной тени, что отбрасывало от себя высокое дерево, в том, как раскачивался от ветра фонарь, ей чудилась какая-то опасность. И боялась она вовсе не Светку. Но даже сформулировать точно не могла, чего именно опасается. Только когда поднялась на этаж и вставила ключ в замочную скважину, выдохнула с облегчением.

Чтобы после набрать в грудь побольше воздуха, как будто в пропасть прыгать собралась. В прихожей снова стояла пара кроссовок, принадлежащих Николаю и незнакомые женские сапоги.

Алёна, не разуваясь прошла к кухне, где смолкли голоса, стоило ей войти в квартиру, и толкнула запертую дверь. Ожидала увидеть Свету, которую руки зачесались отправить на все четыре стороны, но вместо этого глаза первым делом нашли молоденькую девчонку, сидящую возле Павлика. Невесту, что ли, привёл? И почему на смотрины отец приглашён, а она — нет?

— Здравствуйте, — тихо поздоровалась девушка. — Я Олеся.

— Привет-привет. А я Алёна. А что у нас тут происходит?

Она скользнула быстрым взглядом по столу, оценивая масштаб застолья. Из напитков — коньяк и вермут. Последний — непочатый. Какие-то бутерброды на скорую руку и сладкое.

— Мамуль, а я вот девушку домой познакомиться привёл.

Паша поднялся из-за стола, чуть покачнувшись. Значит, пили с Николаем вдвоём, потому что по осоловевшему виду почти бывшего мужа было понятно всё и так. И всё было бы ничего, если бы этот самый почти бывший муж здесь больше не жил.

Выгнать что ли его взашей? Нет, только не сейчас, когда у Паши появилась первая девушка, которую он привёл знакомиться с родителями. Значит, это не просто так, а что-то серьёзное. По крайней мере, настолько, насколько это может быть, когда тебе восемнадцать.

— Ну и хорошо. Познакомимся.

Она улыбнулась Олесе, которая наверняка смущалась. И было от чего — одно дело с нетрезвым отцом парня беседу вести, другое — когда мама появилась. Вот только Алёна была совсем не из тех матерей, которые «никому и никогда кровиночку свою не отдадут».

Стащив верхнюю одежду и устроившись за столом, Алёна налила себе вермута и взяла бутерброд. На Николая она не смотрела. Зато смотрела на часы. Стрелки двигались к полуночи, и если муж думал, что он сможет здесь задержаться и переночевать — он жестоко ошибался. Не хватало ей ещё среди ночи колотящуюся в дверь заклятую подругу выпроваживать. Достаточно её вчерашнего визита. Интересно, а знает ли о нём Николай? И уж не по этому ли поводу он здесь?

— Ну, у меня тост, — нарушила она неловкое молчание. — За знакомство!

Паша поддержал его с воодушевлением, Николай — словно бы нехотя. Олеся ограничилась соком, а вот Алёна залпом выпила вермут и отставила бокал. А может, ну его к чёрту, о других думать? Сообщить прямо сейчас мужу, что его подобные визиты без предупреждения теперь не уместны, и хорошо бы уведомлять прежде всего её — Алёну — о том, что он придёт навестить сына.

Пашка, словно прочитав её мысли, поднялся из-за стола и сообщил, что проводит Олесю до дома, и Алёна ухватилась за эту возможность остаться с Николаем наедине, чтобы переждать пару минут и выставить его восвояси.

Теперь он словно осмелел, и смотрел на неё безотрывно, от чего Алёне стало не по себе. Ещё не хватало ей разговора по душам с этим козлом. Ведь он знает её так, как не знает никто другой, что бы меж ними ни произошло. Потому что люди, живущие друг с другом в любви десятки лет, просто не могут не стать родными.

Дверь прихожей захлопнулась за Пашей и Олесей, и Алёна досчитала до десяти прежде, чем указать на коридор.

— А теперь — на выход. И чтобы больше без предупреждения не являлся.

Она никогда не позволяла себе так говорить с мужем, видимо, поэтому он некоторое время смотрел на неё ошарашено, после чего вдруг расплылся в пьяной улыбке и теперь уже настал черёд Алёны удивляться.

— А я ведь тебя до сих пор люблю. Не проходят такие чувства сразу.

О, так у них намечался вечер откровений? Вот только Алёна совершенно не собиралась принимать в нём участие. Да, они так и не поговорили, хотя, видит бог, она хотела этого так, как не хотела ничего другого. Но сейчас уже было поздно. Теперь, когда пришло осознание, что такое предательство прощать нельзя, всё стало кристально ясным. Николай навсегда останется отцом её ребёнка, этот у него никто не отнимет, но в качестве того, кто «любит её до сих пор», он ей не нужен.

И дело даже не в Никите. Дело в самоуважении, самосохранении и в том, что она собиралась сберечь, даже если это пытались растоптать, проходясь по нему раз за разом — в гордости.

— И хорошо, Коль, что любишь. Значит, не зря мы с тобой маялись вместе десятками лет.

— Я не маялся. Я счастлив был.

— И это тоже хорошо. Не люблю, когда оглядывается человек, а понимает, что прошли у него годы жизни впустую. Только о любви мне больше говорить не нужно. У тебя теперь своя дорога. Тебя никто туда не уводил как барана на верёвке. Туда теперь и топай. Желательно прямо сейчас.

— Выгоняешь?

— Если тебе так будет угодно — да. А если сейчас про то, что квартира эта общая запоёшь, так я тебе на голову кастрюлю надену и молотком постучу по ней. Чтобы мысли такие тебя больше не посещали. Ты мне всю душу вынул, наизнанку вывернул и в грязи повалял. И просить тебя о разговоре простом человеческом заставил. А такое не прощают, Коль. По крайней мере, находясь в здравом рассудке, на который пока не жалуюсь.

— Почему мы с тобой так раньше не говорили?

— Хватит!

Она повысила голос, и Николай дёрнулся, будто пощёчину нанесла. Зря, наверное, по мордам ему до этого момента не съездила — может полегчало бы быстрее. А сейчас уже незачем, когда дышать свободно стало.

— Хватит, Коль. Не будет больше никаких бесед, кроме тех, которые о деле. А дело общее у нас одно — развод. А теперь уйди, пожалуйста, я устала на работе. Спать хочу.

Она совершенно не была уверена, что он послушается её и покинет квартиру, даже успела прикинуть мысленно несколько вариантов того, что ей делать дальше, если Николай упрётся лбом и останется. Не в драку же с ним лезть, в самом-то деле. Но неожиданно он поднялся из-за стола, горько усмехнулся, так же внезапно наклонился к ней, скользнув по её лбу губами и вышел из кухни.

Если Алёна думала, что ничего не должна была чувствовать — она ошибалась. Сердце сначала застыло на несколько бесконечных мгновений, а после понеслось вскачь. Это был тот самый родной жест, который был ей так безумно дорог, и который сейчас ей нужно было вырвать из сердца окончательно, ведь решение было принято.

Она сидела, глядя на то, как Коля неловко обувается в прихожей, стаскивает с вешалки куртку и выходит из квартиры. А в груди у Алёны пекло и хотелось выть. Но это были лишь отголоски той боли, что ей причинил Николай.

Раньше ей казалось, что с его уходом она умерла.

Теперь поняла — выжила.