ОТРЫВОК 4

Неверие, смешанное с отвращением и болью. В первые несколько минут — а может, даже часов — Алёна испытывала коктейль из этих чувств. Ей казалось, что кто-то загнал ей в спину тупой предмет, и теперь она не может сделать полноценный вдох.

Сдерживалась, как могла, чтобы не рыдать и не впасть в истерику, но от этого боль в груди становилась совсем нестерпимой. Разыгравшееся воображение подбрасывало картинки того, что происходит у её Коли с её Светкой в эту самую секунду. Они смеются над ней? У Николая даже мысли нет о том, что он поступил, как последний гон*он? Как он мог сидеть рядом со Светой в момент, когда та говорила ей эти ужасные вещи, и молчать? Наверное, это всё же какая-то ошибка.

Поднявшись с постели, Алёна сделала глубокий вдох, отозвавшийся неприятным ощущением в груди. Она всегда умела мыслить здраво, трезво и логично… Но, мать его! Сейчас логика не работала от слова «совсем». Случившееся было настолько неожиданным, как удар под дых, что Алёна растерялась, и пока собрать себя по кусочкам не очень-то получалось.

Её взгляд упал на толстовку мужа, в которой он обычно ходил дома, и она не удержалась — подошла, сорвала ту со спинки стула, поднесла к лицу, вдыхая такой привычный и родной аромат. От этого боль и гадливое ощущение, смешавшиеся воедино, стали ещё острее. Алёна отбросила толстовку на пол и быстро вышла из спальни. Находиться именно в этой комнате было почти невозможно.

В кухне было всё так же. Мерно тикали часы на стене, золотистый свет из окон заливал небольшое помещение, делая его ещё уютнее. Алёна тряхнула головой, словно рассчитывала этим жестом прогнать назойливые мысли. Но они никуда не делись.

Точно! Ей нужно дозвониться до Николя и услышать, что Светка просто сошла с ума, а он вообще не в курсе происходящего. И всё это время, ну скажем, помогал на добровольных началах голодающим детям Камбоджи. Или спасал панд от вымирания.

Алёна расхохоталась, чувствуя, как по щекам текут слёзы, которые она даже не пыталась стереть. Панд он спасал, ну-ну. На чужой даче трахал её лучшую подругу, пока она тут изводилась, выворачиваясь наизнанку. Её взгляд, видящий словно бы через пелену, то и дело останавливался на вещах мужа. Он же придёт, чтобы собрать их, или нет? Или взял лишь самое необходимое и сбежал, как крыса с тонущего корабля?

Господи… Неужели всё это действительно происходит с ней? Неужели она взаправду задаёт себе эти вопросы? И почему так невозможно, отчаянно больно?

Она поставила чайник, даже не озаботившись тем, чтобы посмотреть, есть ли в нём вода, оперлась ладонями на стол и снова сделала глубокий вдох, отозвавшийся ощущением, что ей в грудь вбили кол. Итак, нужно всего лишь начать мыслить разумно, что в сложившихся обстоятельствах не очень-то получается сделать.

Николай обязательно вернётся, чтобы хотя бы забрать документы или вещи. Факт? Факт. Неоспоримый. Тогда они и смогут поговорить. О чём? Она пока не знала, но если всё сказанное Светой — правда — то это будет дерьмовая беседа, как ни крути.

Света вернётся тоже. Но с ней они вряд ли увидятся. Алёна была не из тех, кто будет поджидать бывшую лучшую подругу у подъезда, чтобы выдрать той волосы. Хотя, возможно, следовало бы.

Был ещё Никита. О нём она старалась не думать в принципе, потому что он так и оставался для Алёны сыном некогда лучшей подруги. Вся остальная ересь о его любви — так пусть ересью и остаётся.

Окутывающую со всех сторон тишину вдруг разрезала трель звонка, и Алёна вздрогнула. Перевела взгляд на входную дверь, будто за ней мог притаиться кто-то страшный. А после сорвалась с места, выбежала в прихожую, принялась открывать трясущимися руками, надеясь, что это Николай.

На пороге стоял Никита. Судя по взгляду, которым буквально вперился в её лицо, он всё знал. Знал, где и с кем его мать.

— Ты как? — задал вопрос тихим голосом, словно пришёл навестить умирающего. А Алёна едва сдержалась, чтобы не начать даже не смеяться — ржать.

— Нормально. Или ты о чём другом?

— Не о другом.

— М-м-м. Понятно. Тогда иди вниз, Никит.

— Зря прогоняешь. Я поговорить хочу.

— Да я не прогоняю. Просто в квартире уже осточертело сидеть. Иди вниз, я спущусь через пять минут.

Никита так и продолжил смотреть на неё, будто рассчитывал увидеть что-то, что доступно одному ему, после чего кивнул и ушёл.

То, что он пришёл, показалось Алёне одновременно насмешкой и глотком кислорода. Той единственной ниточкой, которая была способна заставить её выйти из раковины, в которую она уже почти забилась. Сейчас так хотелось остаться в одиночестве, пожалеть себя и пострадать. Сделать то, что самой Алёне казалось слишком чужеродным. И только Никита был тем поводом, ради которого стоило отложить пару дней страданий хотя бы на десять минут.

Она зашла в ванную, наскоро умылась ледяной водой, чтобы хоть немного прийти в себя. В зеркало не смотрела — боялась увидеть жалкое, лохматое чудище, которым и была в данный момент. И вышла из квартиры к Никите.

Он ждал, стоя возле скамейки у подъезда, которая, на удивление, была пустой. Ещё вчера она бы сотню раз подумала прежде чем появляться с Никитой на людях, где вездесущие старушки-болтушки наверняка бы их увидели. Сейчас стало как-то всё равно. Даже наоборот, возникло желание, чтобы все кругом знали, что она хоть кому-то небезразлична.

— О чём поговорить собрался? О том, как тебе жалко тётю Алёну? — плюхнувшись на лавку и вытянув ноги, в которые и уперлась взглядом, спросила она, чувствуя себя неуютно.

Сын той женщины, что все эти годы называлась её подругой, а теперь увела у Алёны мужа, пришёл к ней поговорить, а она не прогнала его взашей, а собирается поплакаться ему на свою судьбу.

— Они уже сказали?

Алёна едва не поморщилась, услышав это слово — «они». Блин, и как же это всё мерзко. Они. Ну надо же!

— А ты знал?

— Догадывался.

— М-м-м. Почему не поделился со мной?

— Чтобы ты меня пристрелить захотела за дурные вести?

— Глупый.

Алёна покачала головой, перевела взгляд с растоптанных кедов на Никиту. Серьёзный, смотрит внимательно, и как будто даже с осторожностью. Словно Алёна — хрустальная ваза, стекло в которой треснуло, и она может сломаться в любой момент. И таким он в этот момент показался близким, что в душе что-то противно заскребло. Во всём случившемся, Никита единственный думал о том, что она чувствует. Волновался и переживал. И пусть это хоть трижды было продиктовано целями, которые он преследовал, Алёне так нужно было понимать, что кто-то действительно заботится, насколько ей сейчас может быть хреново.

Или просто ловит момент, потому что тоже был заинтересован в случившемся? Впервые за это время Алёна подумала, что Никита тоже мог быть в этом замешан. И это подозрение её будто ледяной водой окатило. Нет, она отказывалась верить, что её настолько повально окружают гонд*ны и предатели.

— Никит, как это случилось? Я не пойму.

Ей даже не стыдно было за растерянность, которая звучала в голосе. Нечего было стыдиться.

— Не знаю. Сам в шоке.

— Правда?

— Думаешь, вру?

— Нет. Не думаю. Но тебе-то чего шокироваться? Мама счастье своё нашла.

Она криво усмехнулась и вновь отвела глаза. Опустила голову, чтобы волосы скрыли лицо. С одной стороны, хотела встать и уйти, чтобы уже предаться жалости к самой себе. С другой — в этой чуть извращённой потребности побыть с Никитой ещё хоть немного отказать себе не могла.

— Алён…

— Что?

— Давай я тебя увезу. Хоть на пару недель.

— Куда?

Алёна не сдержалась — вскинула голову, заморгала, ошарашено глядя на Никиту. Прямо рыцарь без страха и упрёка, прибывший спасать даму сердца из лап дракона. Только дракона никакого нет, а дама готова сама замуровать себя в башне, подальше ото всех.

— А куда скажешь. Денег у меня немного накоплено, но если нужно будет — я ещё достану.

— Это подкуп, что ли?

— В каком смысле? Думаешь, попрошу что-то за это взамен?

— А не попросишь?

— Ты обо мне чертовски плохо думаешь.

Никита искривил губы в невесёлой улыбке, делая вид, что слова Алёны его не задели. Но она-то видела, насколько ему неприятно, что она задала этот вопрос.

— Не обижайся, Никит. Я сейчас обо всех плохо думать готова. Повод есть, как ты знаешь.

— И всё же?

Алёна поджала губы, рассматривая шнуровку на кедах с таким вниманием, будто это была интереснейшая картина. Никита-Никита… Вот чего он к ней привязался? Она же себя сейчас по кусочкам собирать будет, ей ни до чего. А он бы лучше какую-нибудь сверстницу с собой позвал и забыл бы об Алёне навсегда.

— Ты мысли читаешь, Никит. Я так отдохнуть хотела съездить, кто бы знал.

Она сделала глубокий вдох и проморгалась, чтобы не пролились выступившие на глазах слёзы. И так ей вдруг стало себя жалко. Чувство, настолько чуждое, что от него во рту горечь появлялась. Или может, вовсе не от него, а от того, что прорыдаться себе не давала, будто это было что-то постыдное.

— Ну так за чем же дело стало? Выбирай любой курорт. И ты ничего мне за это должна не будешь, даже не думай.

— Зачем тебе это?

— Тебе плохо и нужно развеяться. Или ты собираешься предаться… как это сейчас модно говорить? Рефлексии?

И откуда слов-то таких умных понабрался, интересно, психолог юный?

— Нет, ты не понял. Зачем тебе всё это нужно? Я зачем нужна? Ты не подумай, я не на комплименты там напрашиваюсь или что-то в таком духе. И самооценку за твой счёт поднимать не собираюсь. Просто не пойму, зачем тебе престарелая брошенная чужая женщина, от которой даже муж к твоей матери сбежал?

— Он идиот — вот и ушёл. Я бы не ушёл.

— Ты со мной не жил два десятка лет, чтобы это точно знать. Может, со мной невозможно сосуществовать? Может, меня терпеть нужно, и Коле ещё памятник надо поставить, что он так долго продержался?

— Ты не веришь сама в то, что говоришь.

Он был прав. Алёна, конечно же, так не думала, и почему эти слова у неё вырвались — не знала. Но и понять Никиту — не понимала.

— Не верю, да. И думать так себе запрещаю. Но и твоих мотивов не понимаю.

— А должны быть мотивы? Нет, правда. Обязательно нужно иметь мотив, чтобы хотеть быть с любимой женщиной?

— Никит… Сейчас мне не до этого, прости. У меня мысли все совсем о другом.

— Это я понимаю.

Он замолчал, и Алёна тоже молчала, думая о том, что будет, когда они с Никитой закончат этот странный разговор. Ей придётся вернуться туда, где она собиралась спрятаться на несколько дней, и где всё будет напоминать о муже. И стоило признаться самой себе — несмотря на то, что компания Никиты была ей приятной, сейчас её мучило желание немедля увидеть Николая, или хотя бы услышать. Потребовать от него объяснений, посмотреть в его глаза и понять… Что она хотела там увидеть и понять, Алёна не знала, но была готова разбираться во всём случившемся вместе с мужем.

— Так что? Поедешь со мной? — предпринял Никита последнюю попытку, когда Алёна поднялась, заложила руки в карманы толстовки и собралась вернуться в квартиру. На него не смотрела — слишком заманчивым было это предложение. Сбежать на пару недель с молодым парнем, который был ей приятен, успокоиться, а все насущные проблемы решать по возвращении.

Слишком заманчиво и слишком… трусливо. Беглецов в её разваливающейся семье и без неё хватает.

— Не, Никит. Спасибо тебе за всё, но нет. Ты извини, мне сейчас одной побыть хочется. Думаю, ещё увидимся. Но позже, окей?

— Тебя сейчас вообще лучше не трогать? Не звонить, не писать, не приезжать?

— Да. Лучше вообще меня сейчас не трогать. Извини.

Он тоже поднялся следом, скопировал её жест — спрятав руки в карманах худи. Всё так же внимательно смотрел на Алёну, и та чувствовала себя неуютно под этим взглядом.

— Ладно, я понял. Пока займусь делами насущными — квартиру поеду смотреть.

— Какую квартиру?

— Снимать буду. Или ты думала, что я останусь и буду лицезреть твоего чудо-муженька каждое утро?

— Нет… я…

Алёна замялась, чувствуя, как на неё наваливаются растерянность и бессилие. Об этом она совсем не подумала. Что уже всё решено, и теперь Николай будет жить у Светы. Пить кофе утром на её кухне, бриться у зеркала в ванной, спать в её постели и ходить в трусах по её квартире.

Вздрогнув, когда по телу прошла волна озноба, Алёна развернулась и, не попрощавшись с Никитой, почти вбежала в подъезд. Больше она выносить этого не могла. И так продержалась более чем достаточно.

Говорят, что по-настоящему эмоциональную боль ощущаешь лишь первых несколько минут. Всё остальное — лишь следствие самовнушения. Раньше Алёна бы назвала это «душевным онанизмом», но сейчас поняла: с каждой секундой становится лишь хуже. Можно соврать себе, что ничего не случилось, отвлечься на какую-нибудь ничего не значащую ерунду вроде глупой передачи по телевизору, но потом всё возвращается. Вывороченное наизнанку нутро всё так же продолжает болеть от каждой мысли, от каждого воспоминания о том, как с тобой поступили. Это не самовнушение. Это разрастающаяся в груди невидимая дыра, от которой по всему телу расползается медленно убивающий яд.

Николай не приехал в тот вечер, когда они со Светой должны были вернуться из-за города. Да Алёна, пожалуй, и не ждала. Когда часы показали полночь, вдруг почувствовала такую усталость, что захотелось лечь и уснуть. Если не навсегда, то на несколько дней как минимум. Приняла горячую ванну, которая не согрела. Выпила бокал вина, которое не опьянило, как ей того хотелось. И, забравшись под одеяло, позволила себе заплакать. Тоже не так, как желала. Не навзрыд, а тихо, от чего горечь в груди не исчезла, а наоборот, стала ещё более неизбывной.

Она не заметила, как заснула, вновь попадая в иллюзорную реальность с недостроенными домами, трухлявыми балками, по которым Алёна куда-то перебиралась. А проснулась от того, что в замке входной двери повернулся ключ.

Она сделала жадный вдох, вскочила с постели и замерла перед выходом из спальни, молясь про себя, чтобы это был не Павлик, а Николай. А может, всё случившееся ей просто привиделось, и сейчас муж просто зайдёт и спросит, что есть на обед, а она радостно помчится в кухню готовить его любимые кислые щи?

Она выглянула из-за двери, и тут же наткнулась на взгляд Николая, который поспешно отвёл глаза и кажется, побледнел.

— Я думал, ты на работе, — проговорил тихо, успев стащить только одну кроссовку, словно ему нужно было быстро решить: надевать вторую и убегать, или снимать и эту, чтобы остаться.

— Выходной взяла.

Собственный голос показался Алёне каким-то надтреснутым, будто в ней что-то сломалось, и даже слова она произносила рвано.

— Понятно.

Он, так и не глядя на неё, всё же снял обувь и принялся разматывать шарф. Столько родного было в этом жесте, что сердце вновь захлебнулось в беззвучном крике.

— Коль…

— Алён…

Её имя слетело в гулкую тишину хлопком. Выстрелом, который вдруг расставил все точки над тем, за что так усиленно хваталась Алёна. Больше ничего не было. Из того, что ещё вчера утром казалось принадлежащим ей.

Ничего не было.

Николай прошёл в спальню и молча, будто так и должно было быть, достал сумку и начал собирать вещи. Сердце Алёны ухнуло куда-то вниз. Она совершенно не представляла, что ей говорить и делать. Бросаться на колени и умолять не оставлять её? Подобного ужаса она даже представить себе не могла. Так она не унизится никогда.

— Коль… Ты вообще ничего не хочешь мне сказать?

Он застыл на мгновение, обернулся, бросил на неё взгляд, какой-то затравленный, будто она на него дуло пистолета направляла.

— Прости, Лель… Я не знаю, как так получилось.

Он не знает, как так получилось? Не представляет, как оказался в постели её подруги? Не понимает, как ещё вчера позволил Свете сказать то, что разорвало её — Алёнину — душу на части?

— И теперь молча бежишь, как крыса с тонущего корабля? — В её голосе послышались нотки истерики, которую она так тщательно сдерживала. А может, зря? Может, правильным будет устроить скандал, разбить о голову Николая вазу-другую. А потом выставить ко всем чертям. Может, так ей будет хотя бы отчасти менее больно? — Только корабль наш не тонул, Коль… Или я не заметила просто?

— Леля… Прошу, не мучай ни себя, ни меня.

— Ты с ума сошёл? Ты совсем охренел такое мне говорить?

Алёна всё же не выдержала, подлетела к нему, вырвала полупустую сумку из рук и отбросила в сторону. Из глаз брызнули предательские слёзы, которые она даже не пыталась стереть.

— Вы с этой сукой встречались за моей спиной! А потом ты, сволочь, позволил ей звонить мне и говорить всё то, что она сказала! Ты! Я с тобой прожила десятилетия! Я тебе сына родила, ты от меня видел только хорошее. Я что, заслужила такое отношение?!

Она выкрикивала слова прямо в лицо мужа, в которое хотелось вцепиться и расцарапать. Настолько огромной была волна ярости и ненависти, что теперь уже она, вместе со всё той же глухой тупой болью в груди, рвала Алёну в клочья.

— Леля, давай всё решим цивилизованно.

— Цивилизованно? Вы со Светкой уже нарешали цивилизованно. А ты, мерзкий трус, сидел и всё это слушал!

— Меня не было рядом! Она сказала уже после, что позвонила сама.

— Ты вообще себя слышишь? Ты себя слышишь, сволочь? Ты усвистал с ней к каким-то там друзьям, от которых собирался позвонить и сказать, что ты будешь жить с этой сукой, и сейчас как крысёныш прокрался за вещами, после чего предлагаешь мне решать всё цивилизованно?

Она не смогла, не удержалась. Самоконтроль полетел ко всем чертям. Понимала, что самой от себя мерзко, потому что её довели до такого состоянии, но и поделать ничего не могла.

Алёна схватила мужа за рубашку, вцепилась с такой силой, что ткань треснула. И тут же почувствовала, как пальцы Николая с силой сжимаются на её запястьях. Она жадно всматривалась в его лицо, холодея от понимания, что перед ней стоит совершенно чужой человек. Словно в каком-нибудь ужастике, когда какая-нибудь инопланетная гадина использовала людские тела для существования. И ощущения были такими же — инопланетными, будто всё происходило не с ней.

— Алёна хватит! — Он рявкнул эти два слова, скинул с себя её руки, быстро подхватил с пола сумку и вышел в коридор.

Она слышала, как Николай поспешно одевается, как заходит в ванную и кухню, продолжая свои сборы, но стояла каменным изваянием, не в силах пошевелиться. И только когда хлопнула входная дверь, опустилась на пол, закрывая голову руками, будто запоздало защищалась от удара, и снова замерла.