Глава 27

Ульд пришел в себя от ведра холодной воды, которым его обдали двое остроухих юнцов. Судя по их радостному гоготу и недовольным крикам охранников, бросившихся за ними вдогонку, на то им никто разрешения не давал. Но орк был даже рад. Неизвестно сколько бы он еще провалялся в этой яме, пропахшей мочой и сыростью. Уж лучше было начать думать над случившимся. Как бы не было больно и каким бы сладким на фоне этой боли не казалось беспамятство.

Случившееся с ним накануне возвращалось в памяти, словно почти забытый после пробуждения кошмарный сон. Его не хотелось вспоминать, но сделать это было необходимо… жизненно важно.

То утро… его что-то разбудило, и это был не холод пустой постели. Да, конечно, упрямая эльфийка опять решила ослушаться его. В последние дни она вообще вела себя странно – была не в пример обычного молчалива и даже почти не спорила с ним. Но разбудили его все же не мысли о ней… а тишина. Лес вокруг, обычно полный шелестом листвы и щебетом птиц, вдруг умолк, погрузившись в утренние сумерки. Поняв это, Ульд обнажил меч и вышел ему навстречу, внимательно вслушиваясь в эту опасную тишину. И она ответила ему тихим звоном отпущенной тетивы и свистом стрелы, летевшей орку прямо в грудь. Но стрелок должно быть был неопытен – его подвела выдержка и стрела полетела без приказа, из-за чего Ульд легко отмахнулся от нее мечом. И пусть следом за ней в орка нацелились еще стрелы, эта первая позволила ему вовремя нырнуть за деревья. В ближнем бою с пятеркой лучников он справился без особых проблем, но они оказались не одни. На подмогу эльфам явились трое умелых магов и четверо мечников. Вот тут Ульду пришлось несладко. И пусть им не удалось сломить его сразу же, мало какому бурвадегу достало бы сил биться без доспехов и поддержки жрецов против мощной эльфийской магии.

Его тяжело ранили в правую руку, навели дымный морок на голову, из-за которого орк потерял возможность видеть и ощущать себя в пространстве, и только после этого смогли скрутить. Случившееся дальше вспоминалось Ульду урывками.

Кажется один из мечников сильно ударил его по голове. Кажется, в какой-то момент после этого орк уже приходил в себя и, сорвав с себя путы, бросался на ближайшего к нему стража. Возможно, он приходил в себя и после, видя проплывавшие над собой белые облака и голубое небо, которому шептал имя той единственной, жизнь и безопасность которой действительно беспокоила его в тот момент.

А после была только темнота, попытки рассеять которую тут же отзывались сильной болью в его побитой голове.

Ульд провел рукой по лицу, заставив шелухой облететь засохшие потеки крови. Чуть выше виска нашлась рваная рана, покрывшаяся толстой кровавой коркой. Правая рука почти не слушалась и при каждом движении отдавалась сильной болью аж до самой грудины. Натужно кряхтя мужчина стащил с себя через голову то, что осталось от его рубахи и сделал из нее перевязь. Глубокая косая рана на предплечье уже успела затянуться – хвала особой орочьей живучести – и все же шевелить рукой, пока мышцы и кожа не срослись как следует, было плохой идеей.

Странный грохот наверху застал  Ульда за затягиванием узла на перевязи. Делать это одной рукой, да еще и левой, оказалось тем еще увлекательным занятием. Замерев, как есть, сидя со скрещенными перед собой ногами, с левой рукой, согнутой к плечу, мужчина напряженно уставился наверх.

Темное небо лишь слегка освещал свет факелов воткнутых в землю у края ямы, в которой он сдел.

Хлопок! Треск! Тихий едва разборчивый шепот… кажется кто-то грязно выругался на эльфийском, но заброшенный в яму сверток, шлепнувшийся у самых ног Ульда, тут же отвлек все его внимание на себя.

Орк осторожно толкнул сверток ногой, снова услышав этот металлический перезвон.

– Эй! Аккуратнее. – Тут же послышался сверху звонкий юношеский голос. – Фляжка-то серебряная. Знаешь сколько стоит? Только попробуй помять!

Орк недовольно поднял взгляд к говорящему. Им оказался долговязый остроухий. Худой, патлатый, как девка и, также как и многие представители его племени, такой же глазастый. Яркие глаза необычно яркого оттенка голубого цвета, казалось, светились в темноте.

– Там хлеб, сыр, вяленого мяса кусок… – Буднично перечислил эльф, беспечно свесив ноги с края ямы.

Наверно, если бы Ульд встал и смог отвлечь дурачка, чтобы незаметно приблизиться, одного бы прыжка хватило, чтобы ухватить его за лодыжку и сбросить вниз. А там… кто знает, может у этого доброхота найдется что-то поинтереснее серебряной фляжки. Охотничий нож, например?

– Да не бойся ты, не отравлено. – По-своему расценил хмурое молчание орка юноша. А потом вдруг подсел еще ближе к краю, настойчиво протянул, словно увещевая неразумного ребенка: – Поешь. По-ое-ешь. Просто развяжи этот узелок и голод сам тебе напомнит как это делается!

Эльф задорно рассмеялся, но тут же умолк, заметив что этой нелепой шутке не удалось поднять настроение угрюмому пленнику.

– Ну, чего молчишь-то? Я слышал ты сносно говоришь по-эльфийски, так что не прикидывайся что “моя твоя не говорить”.

Ульд смерил через чур довольную физиономию эльфа тяжелым взглядом и, ногой подтянув к себе узелок, без труда развязал его левой рукой.

– Лучше компанию не нашел, остроухий? – язвительно спросил он, увидев перед собой краюху еще горячего хлеба, внушительный кусок дырявого сыра и целую стопку тонко нарезанных ломтей вяленого мяса.

От яркого, пряного аромата, ударившего мужчине в ноздри, у него тут же жалобно заурчал желудок.

– Ах-ха-ха! Ну вот, так-то лучше. Чем же мне может быть плоха компания, того кто на язык остер?– Обрадовался эльф. – Да не смотри же ты так сурово на этот кусок хлеба! Ешь смело.

– Вот еще. – Хмуро буркнул Ульд, поспешив накрыть ароматные дары обратно. – Шел бы ты лучше отсюда, болтун, пока твои не увидели.

– О, об этом не беспокойся! – коварно ухмыльнулся эльф и игриво потер друг об друга ладони, – Никто не помешает нам приятно поболтать. По крайней мере пока не облегчится как следует во-он в тех кустах. Что смотришь? А нечего угощаться неизвестными ягодами из рук незнакомых красавцев.

– Это ты стало быть красавец? – криво усмехнулся Ульд.

– Конечно я. Ну, не ты же! – фыркнул юноша, кокетливо откинув с плеча пшеничную прядь.

Почему-то это отчаянное позерство действительно развеселило Ульда. А вновь призывно рыкнувший желудок, еще и пробудил в нем безрассудный порыв. Мужчина откинул край ткани, скрывавший предложенное ему угощение, и одним движением отломав треть от хлеба, целиком засунул его себе в рот.

– Вкусно? – с интересом спросил эльф, мечтательно подперев кулачком скулу. – Да не смотри так, точно не отравлено! Лантишан мне свидетельница. И вина выпей. Вон там, во фляжке. Тебе пригодится.

– Хочешь чтобы я побольше нагадил, когда твои меня на дереве завтра вздернут?

– Хах, юмор висельника. Это я люблю. – Еще шире улыбнулся остроухий. –  Но тебя кстати вряд ли повесят. Скорее обезглавят. Но знаешь, смеяться в глаза страху – это и есть настоящая смелость.

– Кто сказал, что я боюсь? – с усмешкой переспросил орк.

– Ты прав. Это они боятся. Неизвестности.

Ульд даже перестал жевать. Пожалуй, при всей своей легкомысленности и позерстве этот эльф не был так прост.

– А ты не боишься? – осторожно спросил мужчина, отложив недоеденный кусок сыра.

Пожалуй, незваному гостю удалось его заинтересовать.

– Все чего-то боятся, но мой страх другого рода. – Со вздохом, полным невыносимой трагичности бытия, отозвался юноша.

– И что же страшит такого болтливого остроухого, как ты?

Похоже своими вопросами о нем любимом мужчина попал в точку. Эльф оживился, еще ближе склонившись к краю ямы, чтобы лучше видеть своего собеседника.

– О, много чего! – сказал он с воодушивлением, – Боюсь, что однажды упьюсь вина, усну в снегу и отморожу пальцы. Или что надорву связки на очередном празднике равноденствия или Филиамэль Лантишан. И больше всего на свете боюсь, пустоты. Вот здесь. – Эльф картинно приложил к груди раскрытую ладонь.

– Чего? – фыркнул орк.

Юноша тоскливо посмотрел вдаль, сжав ладонь на груди в маленький, совсем не мужественный кулак.

– Эх… боюсь что красота вокруг однажды перестанет трогать мое сердце и, когда я  вновь увижу нечто прекрасное, ничто не отзовется в нем. Да, в этот день я и умру.

Сокрушенно добавил он, прикрыв веки.

– Ммм… – безучастно протянул Ульд, закинув в рот пару кусков мяса.

Эльф внезапно всполошился.

– Не понимаешь?

Посмотрел на него сурово и вдруг вскочил с места, на мгновение исчезнув за краем ямы и тут же появившись с необычным струнным инструментом в руках.

– Вот, слушай. Вчера родилось…

Вновь сев на край, он провел по струнам длинными пальцами и подтянув пару колышков, державших звонкие струны, запел сладким, нежным, почти девичьим голоском:

Ты строго не суди,

Судить тебя готовых,

Им не пройти пути

Которым ты прошел

Закрой глаза,

Открой им сердце снова

Кто знает, вдруг поймут

Что ты судьбу нашел

Дыханье затая, глядишь покорно

Обезоружен,

Взглядом усмирен,

Зеленоглазой девой с нравом вздорным,

Не зная что теперь

На веки ей пленен…

Стоит ли говорить, что Ульд так и остался сидеть на месте, с приоткрытым ртом. И дело конечно же было не в красивом голосе эльфа, а в словах его песни.

Оскорбительно точных словах.

– Не понравилось? – поник юноша. Но потом вдруг приосанился и, смерив замершего в яме орка высокомерным взглядом, уверенно добавил: – А по-моему очень даже неплохо вышло… нет, для первого куплета может и слабовато, но припев прямо слезу должен вышибать у слушательниц.

– Это что? – недобро прохрипел Ульд, медленно вставая с места.

– Ну, песня же! – возмущенно всплеснул руками певец. – У вас, у орков, что, никто песен не пишет? Хм… – словно не обращая внимания на недобрый взгляд, которым его буравил пленник, эльф вновь провел по струнам тонкими пальцами. – Вот, еще послушай. Только сейчас наконец пришло…

Вперед, сквозь темнь,

Пройдешь, дрожа в метели,

Лишь для того,

Чтоб нежный тронуть лик.

Чрез боль и страх,

Что в сердце зачерствели,

Сорвешь оковы,

Мнения других.

Дыханье затая, глядишь покорно

Обезаружен… ла-ла…

– Ну, ты понял, дальше снова припев. Так, теперь бы записать… – оглянувшись назад, эльф наклонился, притянув к себе большую сумку и тут же углубился в изучение ее содержимого, – где перо… ага, сейчас. А вообще, как тебе?

– Это… обо мне? – хрипя от возмущения переспросил орк.

Кусок сыра, оставшийся зажатым в его руке, начал крошиться и выскальзывать из пальцев, так сильно Ульд сжал кулаки.

– Ну, да! О ком же еще? – самодовольно ответил юноша и тут же вынужден был пригнуться, уворачиваясь от полетевших в него остатков сыра. – Эй, ну ты чего?

– Проваливай отсюда, остроухий. – Прорычал мужчина, мысленно прикидывая что сделает с нахалом, если тот не послушает его с первого раза. И в какой-то момент ему даже захотелось чтобы не послушал!

– Эмендиль. – Выпалил эльф растерянно, при том совсем не торопясь бросаться прочь. –  Так меня зовут. Но можно просто Диль.

В два коротких шага Ульд оказался у другого края ямы и слегка подпрыгнув поймал недальновидного повесу за лодыжку, дернув ее на себя так, чтобы эльфу пришлось пальцами вгрызаться в землю наверху, дабы не упасть.

– Я в последний раз спрашиваю, что тебе от меня нужно?

– Н-ничего… ну, только ма-аленькая услуга.

– Услуга? От меня? Так говори и проваливай наконец!

– Позволь… позволь срезать локон с твоей головы, а?

Ульд даже замер на мгновение, буквально не поверив своим ушам. Локон? С его головы?

– Что?!

– Понимаешь, – зачастил эльф, словно оправдываясь, – красивая песнь – это замечательно, но народу подавай правдивых историй! Все хотят прикоснуться к героям не только слухом и душой. Если бы у меня был твой и ее локон, я бы сплел их вместе и показывал публике после. Только нужно срезать обязательно с живой головы, а не с мертвой… да… с мертвой это совсем не то! Ты не представляешь какой ажиотаж…

На мгновение Ульду показалось, что сейчас он сдернет этого нахала вниз, в яму и одной левой переломает ему все кости! Каждую по одной, до смачного хруста и кровавых брызг! Но в следующую же секунду перед глазами мужчины встало испуганное лицо Нерандиль. Заплаканное, отрешенное… такое же, как в тот день, когда они впервые смогли поговорить о том, что случилось в ее деревне до их судьбоносной встречи. Она бы не простила Ульда за него, за этого глупого стихоплета. Простила бы за воинов, с которыми он бился насмерть, но не за беспечного дурачка, который не сделал ему ничего кроме этого глупого предложения. Ненависть орков к эльфам, взращенная целыми поколениями его предков, больше ничего не значила для Ульда.

– Бери свою бренчалку и вали отсюда! – крикнул Ульд эльфу и тут же отпустил.

Но вместо того чтобы побежать прочь без оглядки, тот вдруг вытянулся, как лесной кот, услышавший шерох заячьих лап к сухой листве и зашипел на мужчину, приложив палец к губам.

– Эй, тсс! Тише, охрану же привлечешь…

– Ах, охрану? – горько усмехнулся Ульд, чувствуя, как внутри все замирает и холодеет от сковавшего сердце отчаянного безразличия. А потом, набрав полные легкие воздуха, прокричал: – Эй, слышите, крысы лесные?! А ну, тащите сюда свои тощие задницы, разговор есть!

– Ты чего? – подпрыгнул на месте Диль, в ужасе оглядываясь по сторонам. – Совсем сдурел?!

Где-то совсем рядом уже стали раздаваться встревоженные голоса и быстро приближающееся бряцанье оружия по доспехам. Но Ульду только это было и нужно. Чувствуя горечь в сердце и на языке он с угрозой прокричал эльфу, замершему у края ямы.

– Только тронь ее слышишь? Только посмей явиться к ней, как ко мне сейчас, с этой своей блажью! Я тебя из могилы! И эту бренчалку твою тебе в жоп…

Шею адской болью обожгла неведомая сила, сдавившая ее, словно широкий ошейник с шипами внутрь. В миг перестав дышать и ослепнув от чьего-то мощного заклинания, Ульд упал на колени. Сердце его бешено забилось, отчаянно требуя остановить истязания, но ни вдохнуть, ни вымолвить слова он не мог. Только отчаянно хватать ртом воздух и слышать удаляющийся голос Диля, как и он сопротивлявшегося стражникам:

– О, Лантишан! Какой типаж… Слышишь? Мне жаль, что не выдалось пообщаться дольше! Но поверь мне, орк, эта песнь прославит вашу любовь в веках… Изумрудная песнь! О, да! – хрипло воскликнул эльф и надорванным от усилия голосом потянул нараспев: – Тонкий стан, глаз изумрудных нега, кожа – шелк и локонов волна, все досталось власти бурвадега, жизнь и смерть, меж ними лишь стрел-аа…