Глава 11. Живущие одним днём

Рус

Я не мог понять, почему привязался к Рифме. Когда она заснула, прижавшись к моему плечу, я разглядывал её умиротворённое лицо, освещённое лунным светом из окна, и всё спрашивал себя: почему она? Что меня в ней притягивало и заставляло вести себя подобно мальчишке, который впервые дорвался до секса. И до, и после Оксаны в моей койке побывало столько девиц, что я уже не впечатлялся ни упругим задницам, ни сиськам торчком.

Но тело Рифмы вызывало у меня непонятный восторг, а секс с ней приносил самый чистый кайф, который не сравнить ни с марочным пойлом, ни с убойным косяком. Её молочная кожа пахла чем-то цветочным и карамельным, а на ощупь была словно шёлк. Маленькая грудь с персиковыми ореолами сосков, тонкая талия, узкие округлые бёдра — Рифма напоминала статуэтку из фарфора. В моих лапах она казалась такой хрупкой, что я боялся в экстазе её поломать.

Взгляд остановился на губах Рифмы. В памяти тут же воскресли её стоны и то, как она прикусывала эти губы в наслаждении. Стонала она тоже особенно. Не развратно, не фальшиво, а так, будто отдавалась в первый раз. Крепко сжимала меня бёдрами и выгибалась от поцелуев. Я взял её дважды этой ночью, не удержался.

Твою мать. Ну, почему я не запал на одну из тех тёлок, что ошивались в гаражах Греха? Почему не на одну из тех, что считались «моим уровнем» — доступные, раскрепощённые и живущие одним днём, как и я?

Да хер знает.

Видимо, какая-то часть меня из прошлой жизни до Оксаны ещё не сдохла окончательно. И, сука, верила в «завтра», которое непременно наступит после разрушительного, наполненного грязью «сегодня».

Я перевёл взгляд на фотографию возле ночника, всмотрелся в мужика на ней. Что Рифма в нём нашла? Меня почему-то кольнуло то, как она смотрела на него, а он — куда-то поверх её головы.

Я понимал, что Рифма не испытывает ко мне такого же влечения. В её взгляде на меня было холодное тепло. Вот именно так. Она смотрела мягко, с заботой, однако за этим ничего не было. Таким взглядом смотрят на бездомную зверушку, которую жалко, но в дом её брать не собираются. И я пока не знал, как сделать так, чтобы холодное тепло превратилось в настоящее. А мне охренеть как хотелось, чтобы она смотрела на меня так же, как на сраные фотки бывшего.

Заснуть у меня не вышло. Под утро на телефоне Рифмы прозвенел будильник. Она вздрогнула, потянулась его выключить, выбравшись из моих объятий, потом глянула на меня немного удивлённо, словно забыла, чем мы занимались полночи. Но, надо отдать должное, не попыталась перевести всё в «нелепое недоразумение».

Мы позавтракали за лёгкой беседой ни о чём, и я отвёз Рифму на работу, спросив разрешения забрать её после смены. Она улыбнулась своей очаровательной смущённой улыбкой, а я самонадеянно принял это за согласие. В приподнятом настроении, хоть и уставший, как собака, поехал в родительский дом, рассчитывая, что отец с утра пораньше свалит на свой кирпичный завод, и мы не пересечёмся.

Проехав мимо охраны, останавливаю машину у крытого фонтана и закуриваю, разглядывая окна на первом этаже. Инна, гувернантка Агаты и смотрительница отцовских угодий, уже наверняка не спит, хлопочет на кухне. Агата тоже вряд ли дрыхнет, по субботам она занимается английским и верховой ездой на ипподроме. А вот Оксана раньше одиннадцати не встаёт. Ну и славно. Я всерьёз опасался, что если увижу её физиономию после вчерашнего инцидента с вещами матери, то не сдержусь и ляпну лишнего.

Докурив, тушу сигарету об плитку и швыряю в урну возле входной двери. В прихожей пахнет чем-то сладко-печёным. Разувшись и повесив парку, заглядываю в кухню, смежную со столовой. Инна и её молодая пухлая помощница-тайка, которую я видел третий раз в жизни, готовят вафли — Агата их обожает.

— Доброе утро, Руслан Викторович, — Инна замечает меня и тут же хватается за чистую чашку с сушилки: — Кофе как раз готов. Завтракать будете?

— Доброе. Нет, я поел. Агата встала?

Инна сверяется с наручными часами:

— У неё полчаса назад начался урок английского. Мне позвать её?

— Не нужно, — качаю головой. — Отец у себя или уехал?

— Уехал ещё засветло. У него сегодня переговоры, будет поздно, — чеканит Инна, специально уточняя про возвращение отца. Знает, что я об этом спросил бы.

— Хорошо, — киваю ей и её помощнице, и направляюсь в свою комнату.

Пока Агата занята английским, есть шанс собрать вещи без её переживаний. Распихиваю шмотки по двум спортивным сумкам, даже не заморачиваясь с тем, чтобы аккуратно упаковать их. Времени нет. Всё, конечно, забрать не получится, но хотя бы самое необходимое.

Взгляд цепляется за маленькую складную фоторамку, стоящую на верхней полке стола рядом с книгами. На автомате беру её в руки, рассматривая пару снимков. Один — с моего школьного выпускного, где я, отец и мама на фоне украшенного шарами парадного входа. Второй сделан в аэропорту перед тем, как я улетел в Америку. На нём только я и зарёванная девятилетняя Агата. Сестра сама распечатала эту фотку и вставила в рамку, уже после моего отъезда.

Немного подумав, складываю рамку в сумку. Понятия не имею, зачем, но не зацикливаюсь на этом. Выхожу с вещами из комнаты и, мать твою, лицом к лицу встречаюсь с Оксаной, идущей в сторону ванной.

— О, — её губы округляются в удивлении. Она манерно заправляет блестящие каштановые волосы за ухо и плотнее запахивает короткий халат. Блядь, можно подумать, я там что-то не видел. — Ты куда-то уезжаешь?

— Отойди, а? — подбородком указываю на ванную. — Занимайся своими делами.

Оксана суживает глаза и ехидно улыбается, подходя ближе.

— Неужели перебираешься к этой своей?

— Чего? — я даже отшагнул в растерянности. — Чё ты несёшь?

— Я видела её, — продолжает Оксана с усмешкой. — Агата выложила фотку у себя на страничке. Такой милый семейный ужин.

Провоцировать меня у Оксаны всегда получалось отменно.

— Что такое, малыш? — наклоняюсь к ней так, что мы почти соприкасаемся носами. — Ревнуешь?

— Не неси херню, Рус, — фыркает она раздражённо, но быстро натягивает лукавую улыбку. — Было бы к чему. Ничего особенного, классическая мышка. Раньше тебе нравились погорячее.

— Да вроде нет, — непринуждённо пожимаю плечами. — Любил бы погорячее, запал бы на твою соседку из общаги, с классной задницей. Как её там звали?

Оксана шипит, как змея, и покрывается красными пятнами.

— Иди нахер, Святой!

Она обнимает себя за плечи и быстро ретируется в ванную. А я, ухмыльнувшись, спускаюсь на первый этаж и, попросив Инну налить кофе, отношу сумки в машину.

— Эй! — доносится возмущённый окрик со второго этажа. Обернувшись, вижу Агату в одной футболке и леггинсах на балконе её комнаты. — Что за сумки?

— Чего ты раздетая вышла? — отвечаю вопросом на вопрос. — Нырни в дом.

— Ты куда-то собрался? — не унимается Агата, стараясь внимательнее разглядеть багажник моей машины.

— Спускайся, позавтракаем.

Агата нахмуривается, но не возражает и, захлопнув дверь, скрывается за шторой. Когда захожу в столовую, она уже сидит в кресле возле электрического камина со скрещенными на груди руками и дуется.

— Агатик, ну ты чего? — сажусь перед ней на корточки.

— Ты уезжаешь, да?

— Ну, не в Америку же. И даже не в другой город, — улыбаюсь, протягивая ей мизинец.

— Нашёл квартиру? — Агата вяло болтает мой палец, типа как в детстве «мирись-мирись», и грустно хмыкает: — А мне можно будет приезжать?

— Конечно! Когда захочешь, — говорю раньше, чем вспоминаю, что никакой квартиры у меня нет. И поселиться, скорее всего, придётся у Шустрого. Но это херня. В следующем месяце появятся деньги, и я всё устрою. — Тем более ты теперь будешь жить дома, и мы сможем видеться гораздо чаще.

Агата перестаёт дёргать мой палец и поднимает глаза.

— То есть как?

— Отец не сказал? — я хитро прищуриваю глаз. — Ты возвращаешься в старую школу.

— Что, правда? — Агата аж подпрыгивает в кресле, хлопнув в ладоши. — Нет, ты не шутишь, Рус? Правда-правда?

— Зуб даю, — щёлкаю себя по клыку.

Сестра прижимает кулачки к груди и тонко пищит от восторга, а я притворно прочищаю ухо. Она толкает меня в плечо, но потом бросается на шею, звонко чмокая в щёку.

— Это ты, да? Ты его убедил?

— Сам бы он ещё долго соображал.

Стаскиваю Агату с кресла и усаживаю за стол. Инна уже поставила тарелку с вафлями, пару чашек кофе и розетку с малиновым вареньем. Агата, воодушевившись хорошей новостью, переключается с моего переезда на Оксану, поносит её в хвост и в гриву за вчерашний поступок. Она делает это демонстративно громко, чтобы до Оксаны, если она окажется поблизости, это обязательно долетело.

Тут на мой телефон приходит сообщение от Греха.

«Подтягивайся в гаражи. Есть разговор».

Надо же, встрепенулся ни свет ни заря. Обычно он не давал о себе знать раньше второй половины дня. Пообещав Агате ещё заехать, направляюсь сразу в назначенное место.

Под «гаражами» имелись в виду несколько объединённых хозяйственных построек на территории заброшенного корпуса инфекционной больницы. Это место, удалённое от городской суеты, игнорировалось органами правопорядка, а особо настырным блюстителям закона быстро давали понять, кому оно принадлежит. Нет, даже не Греху. Этих людей в глаза из наших никто не видел. Может, только сам Грех, которому какие-то связи и толика авторитета перешли в наследство от отца.

Тойота Клыка уже стоит перед входом, я паркуюсь рядом с ней. Из гаража доносится музыка, ржание, а сигаретный дым буквально валит из приоткрытого маленького окна. Захожу внутрь, тоже автоматически закуривая.

По центру вдоль стены располагается пара старых облезлых кожаных диванов, на одном из которых, развалившись, сидят Клык, Док, Шустрый и ещё трое парней из младших. Грех имеет отдельный «трон» в виде кресла с высокой спинкой, специально поставленного напротив. Правее от Греха в металлической бочке горит огонь, заменяя освещение, а пол устлан разномастными коврами, пыль в которых копилась годами.

Подхожу к дивану, и троица мальчишек резво подрывается, уступая мне место. Сами пересаживаются на второй.

— Хвалю за оперативность, — Грех протягивает мне кулак и играет бровями: — Ты от Стеффи? Моя скромница раздвинула для тебя ноги?

— Завали хлебало, — огрызаюсь я резче, чем следовало.

Парни, кроме Шустрого, в один голос протягивают издевательское «у-у-у», а Грех реагирует на выпад вздёрнутой бровью и кривым оскалом.

— Что, неужели не дала? Она обычно никому не отказывает, — Грех выдыхает дым мне в лицо.

Ну, гондон сраный.

Не выдержав, встаю с дивана, и Грех поднимается следом. Он прекрасно понимает, что я нихрена не шучу, но его моя реакция отчего-то веселит, хотя при других обстоятельствах мы наверняка бы уже сцепились.

— Да ладно тебе, Рус, — он называет меня по имени в исключительных случаях. Только когда не имеет желания продолжать конфликт. — Стеффи просто одна из многих. Я тебе в гараж ещё десяток таких приведу, не расстраивайся.

— Завали. Хлебало, — цежу по словам. — Она тебя не касается.

— А кого касается? — Грех изображает добродушную улыбку, явно валяя дурака.

— Меня касается, — отвечаю, не моргнув глазом. — Всё, что с ней связано, теперь касается меня. Заденешь её — заденешь меня. Оно тебе надо, Грех?

Он бросает взгляд на притихших парней, которые давно не видели подобного неповиновения и открытой дерзости в его адрес. И это Греха задевает куда больше, чем моё хамство. Я вижу это по его ходящим туда-сюда желвакам. Однако он больше ничем не выдаёт злости.

— Сядь, — жёстко говорит Грех, махнув на диван. — Потом обсудим, кого и как эта тёлка касается. Сейчас не об этом.

Он отходит от меня, падая обратно в кресло, и закидывает ногу на ногу. Я тоже сажусь на диван, зеркально копируя его позу. Специально. Грех делает вид, что его это не бесит.

— Значит, так, бандиты, — он подкуривает новую сигарету и описывает ей полукруг. — Наш вчерашний заезд к клиенту не очень понравился старшим.

— Блядь, — выругивается Док, хлопнув себя по лбу.

Начинается галдёж, который выводит Греха ещё больше.

— Тишину создали! — рявкает он. — Я не договорил. Наша самодеятельность не понравилась, но. Но. Они решили, что мы достаточно наглые для одного дела. Оно станет нашим посвящением в большие дела, если хотите.

— Что за дело? — Клык, переглянувшись с Доком, наклоняется ближе.

Грех выдерживает эффектную паузу, пуская дымные кольца в потолок, а потом, хохотнув, объявляет:

— Мы ограбим банк.