Глава 19. Стал его ребёнком

Рус

После того, как Рифма уснула, я ещё долго пялился в мокрое от дождя окно, перебирая в пальцах её пшеничные волосы, и думал о заданном мне вопросе.

«Она всё ещё что-то значит для тебя?».

Твою мать, ну нет, конечно. Что Оксана может значить для меня? Пять лет назад она стала моим персональным пистолетом, сделавшим выстрел в висок. Что можно чувствовать к оружию, которое тебя убило? Ненависть? Непонимание, за что?

Свои мрачные фантазии на тему мести Оксане я старательно задвигал вглубь души. Да и мог ли я причинить ей настоящую боль, если она никогда не любила меня так, как любил её я?

Я смотрел, как капли стекали по окну, и вспоминал наше знакомство. В тот сентябрьский день тоже шёл дождь. Оксана, одетая в белый короткий сарафан, забежала в двери общежития, прикрываясь учебником, и едва не сбила меня с ног.

Ага, я жил в общаге. Сам попросился, хотя отец предлагал купить квартиру. Но, во-первых, мне хотелось заработать самому. А, во-вторых, весь этот студенческий движ нельзя ощутить в полной мере, если ты киснешь в квартире.

— Куда так летишь, красота? — спросил я, поднимая упавший учебник и возвращая ей.

Оксана посмотрела на меня своими оленьими глазами, хлопнула ресницами и покраснела до кончиков ушей.

— На пару опаздываю, — прошептала она и сильнее прижала учебник к груди. — А на каком этаже… м-м… кафедра математики?

— По лестнице, второй этаж и налево, — махнул я рукой в сторону входа в учебную часть. Кафедры иностранных языков и математики располагались в нашей общаге.

Оксана проскользнула мимо меня, уронила еле слышное «спасибо» и умчалась. А я с тех пор стал приглядываться к скромной девочке с оленьими глазами и каштановыми волосами со своего потока, которую раньше отчего-то не замечал.

И, в конце концов, мы начали встречаться. До последнего не говорил ей, что я из тех, кого называют «мажорами» и «золотой молодежью». Сама Оксана была из очень бедной семьи. В универ попала по целевому и за хорошие отметки в школе.

Она рассказывала какие-то невообразимые для меня вещи о своём детстве. Например, когда их с матерью бросил отец, у них первое время не было лишних денег, чтобы покупать мясо. Они питались картошкой и крупами. А однажды за неуплату коммунальных услуг им отключили свет, и Оксана делала уроки со свечкой почти месяц.

Я слушал её и обещал, что больше такого в её жизни никогда не будет. Я о ней позабочусь. Оксана кивала, целовала меня и обещала, что со мной ей и в шалаше будет Рай.

Ну да.

А потом я познакомил её с отцом. Где-то в этот же период предложил съехать с общаги. Оксана, наверное, думала, что я зову её в папин дворец. Как же сильно, должно быть, она разочаровалась, когда узнала, что это будет съёмная квартира. И Оксана переключилась на моего отца.

Глаза у меня открылись, когда я незапланированно приехал в родительский дом и обнаружил там Оксану. В спальне отца. Он, выйдя из душа, сделал серьёзное лицо и сказал, что нам всем нужно кое-что обсудить.

Ну, блядь, обсудили.

Отец плёл что-то про то, что не знал, как мне сказать. Оксана заливалась слезами. А я… Я просто охренел и молча уехал. Потом напился в хлам вместе с Грехом. На следующий день всё повторилось. А когда пойло перестало отключать мозги, Грех принёс порошок.

Это был месяц какого-то алкогольно-наркотического трипа, когда я не помнил ни себя, ни друзей, пытающихся меня из этого дерьма вытащить, ни Агату, которая вообще не понимала, что со мной происходит. Да и что она могла понять? Ей было девять.

И вот я впервые со дня, как узнал об Оксане и отце, явился домой. Разумеется, пьяный. Решил набить морду папаше, но его, как и Оксаны, в доме не оказалось. Свалили в какую-то поездку. Ирина, тогдашняя гувернантка Агаты, сочувственно похлопала меня по плечу и отправила отсыпаться.

Я поднялся по лестнице, добрёл до своей комнаты и, так и не войдя в неё, рухнул перед дверью. В голову залезла мысль, что мне это всё осточертело. Перед глазами закрутились варианты, как можно поскорее с этим покончить, и я почти выбрал, что с собой сделать, как рядом опустилась Агата.

— Ну, ты чего? — она погладила меня по щеке. — Устал, да?

— Очень устал, — выдохнул я и уткнулся ей в худенькое плечо.

— Давай я тебе помогу? — Агата потянула меня за руку. — Давай? Вставай, Рус.

— Не хочу, Агат.

— Но на полу холодно, — она потрогала паркет, будто проверяла правдивость своих слов.

Я не ответил. Завыл ей в плечо, как ребёнок, а Агата что-то успокаивающе зашептала. Я больше не думал ни о каких вариантах. На следующий день позвонил отцу, принял его предложение о заграничном обучении и свалил нахрен из страны на четыре года в надежде, что вдали мне полегчает.

Вообще-то, правда полегчало. Но ненамного. Я не знаю, чьё предательство ранило меня сильнее, но мне казалось, что до конца это никогда не пройдёт, даже если за моё сердце возьмётся такая, как Рифма. И в этих мыслях под шорох дождя, обнимая мою Рифму, я провалился в сон.

Мне снится прошлое. Будто я, ещё шестнадцатилетний мальчишка, сижу за рулём первого папиного внедорожника. Справа — скалистый утёс, слева — песчаный пляж, море и травянистые островки, а впереди — извилистый серпантин.

На пассажирском кресле рядом со мной разговаривает по телефону отец. Одной рукой он прижимает мобильник к уху, а второй направляет руль, возвращая здоровенную серебристую морду машины в нашу полосу.

Это был спокойный участок трассы. Отец, поддавшись на уговоры, усадил меня за руль. Я не помню, что это была за поездка. Кажется, отец собирался на какую-то конференцию и прихватил меня с собой, чтобы я провёл часть летних каникул на побережье.

Во сне не было напряжения, злости или раздражения, и я даже краем спящего сознания подумал, что мне нравится этот сон. А потом серпантин впереди пошёл трещинами. Сверху с утёса посыпались камни, и море сожрало песок. В мой сон вторглись громкие звуки.

Подскочив в постели, я протягиваю руку на другую половину кровати и нащупываю лишь пустое одеяло. Рифмы в комнате не было. С первого этажа доносилась какая-то возня, глухие удары и стоны.

Сердце ускоряет бег в предчувствии чего-то дурного. Я второпях надеваю джинсы и почти бегом вылетаю из комнаты. Бросаюсь вниз по лестнице и у её подножия обнаруживаю скорчившуюся Оксану. Чуть правее, оперевшись на комод, сидит Рифма, обхватив себя руками и подтянув ноги к груди. Оксана болезненно кряхтит, и я понимаю, что глухие удары, скорее всего, были звуками падения.

Игорь, охранник и личный помощник отца, выбегает из столовой с дикими глазами и замирает, увидев меня. Какого чёрта он вообще здесь делает без своего начальника?

— В чём дело? — спрашиваю я у Рифмы.

— Я… Мы с ней… Я споткнулась и…

Она пытается связать слова во что-то осмысленное, но у неё ничего не выходит из-за паники. Вижу, как её трясёт. Рифма, не отрываясь, смотрит на стонущую Оксану и бормочет что-то жалобное.

Я присаживаюсь рядом с Оксаной, осторожно разворачиваю её на спину. На первый взгляд она ударилась сильнее. Нижняя губа рассечена и на лбу кровоточащая ссадина. Но стоит мне прикоснуться к Оксане, как та шипит проклятия и отбрыкивается.

— Не трогай!

— Я помочь хочу, дура, — силой удерживаю её на месте и говорю Игорю: — Вызови скорую.

— Не надо! — рявкает она, всё же вырываясь. Отползает в сторону и поднимается, используя стену в качестве опоры. Потом глазами находит Рифму. — Идиотка! Что ты наделала?

— Я не хотела… Это вышло случайно! — Рифма мотает головой и смотрит на меня испуганно, будто я собирался отругать её. — Правда случайно…

— Болит что-нибудь? — сажусь перед ней на корточки и приподнимаю пальцами подбородок, заставляя смотреть в глаза.

— Н-нет… Не знаю… Вроде ничего такого, только вот, — она показывает мне ободранную ладошку.

Улыбнувшись, целую Рифму в запястье. И тут зажигается основной свет. Хлопает входная дверь, и через мгновение появляется отец. Он в костюме, значит, дома ещё не был. Волосы мокрые из-за дождя.

Отец пристально вглядывается в наши лица по очереди, потом замечает ссадину и разбитую губу Оксаны, и мигом подходит к ней.

— Что случилось? Что с тобой?

— Дорогой, только не волнуйся, — лепечет Оксана нежным голоском. — Всё уже в порядке, Игорь мне помог.

— В каком смысле? — отец непонимающе хмыкает и оборачивается на своего помощника. — Игорь, что происходит?

Тот открывает рот, но Оксана не даёт ему ничего сказать.

— Понимаешь, я готовила сюрприз. Очень важный для тебя и меня. Ждала твоего возвращения, чтобы обрадовать. Не ложилась спать…

— Так, — отец хмурится, всё ещё рассматривая ссадину на лбу Оксаны.

— Но так получилось, что Руслан увидел, — она стреляет в меня глазами, полными неподдельного страха. — И он… вышел из себя, когда узнал, что у нас будет ребёнок.

Ну, пиздец. Вообще уже, что ли?

— Ты чё несёшь, больная, — от возмущения у меня даже голос захрипел.

Отец поворачивается ко мне и испепеляет таким гневным взглядом, что у меня теряется твёрдость в ногах. И если бы не Стеф, прижавшаяся к моему плечу, я бы осел на пол. Серьёзно.

За спиной на лестнице раздаются шаги, но у меня нет сил, чтобы пошевелиться. Хотя, твою мать, я прекрасно понимаю, кто проснулся.

— Рус? — зовёт меня Агата.

— Иди к себе, — бросаю ей, не шелохнувшись.

— А Игорь услышал шум и оттащил этого психованного, — продолжает вдохновлённо Оксана. — Как хорошо, что он заехал за документами! Если бы не Игорь…

— Да чё ты несёшь! Я ничего не сделал! — взрываюсь я, но натыкаюсь на непроницаемое лицо отца.

Вся моя уверенность испаряется. Он верит ей. Мать его! Верит ей!

— Неправда! — Рифма встаёт передо мной. — Руслана здесь вообще не было. Оксана упала с лестницы, оттуда и ссадины.

— Не лезь! — огрызается Оксана. — Вить, ты же понимаешь, что она скажет что угодно, лишь бы выгородить своего парня? Как не стыдно тебе? — Оксана возводит взгляд к потолку. — Ты видела всё своими глазами и всё равно его защищаешь.

— Своими глазами я видела кое-что другое, — Рифма кивает в сторону Игоря. — Тебя и его.

И тут до меня доходит, из-за чего они с Оксаной сцепились, и поэтому, вероятно, свалились с лестницы. Должно быть, Рифма их застукала. Ну, конечно. Жена и личный помощник, что может быть прозаичнее?

— Вот видишь? — Оксана строит грустную мордашку и прижимается к груди отца, как беззащитный котёнок. — Твой сын сделает всё, чтобы сломать наш брак. Он никогда не оставит нас в покое. Даже вон её подговорил!

Отец отстраняет от себя Оксану и, глядя мне в глаза, надвигается с какой-то неотвратимой решимостью.

— Пап… — я отступаю, уперевшись спиной в холодные перила лестницы.

Я не называл его «пап» без издёвки пять лет. А в этот момент ничего с собой сделать не смог и будто снова стал шестнадцатилетним мальчишкой за рулём его машины. Я снова стал его ребёнком. Ударь он меня, и я бы не ответил. Не в этот раз.

И мне так отчаянно захотелось, чтобы он опять стал моим папой. Не мудаком, не сволочью, а моим папой. Чтобы выбрал меня. Поверил мне, а не в этот бред Оксаны!

В глазах отца проскальзывает непонятное чувство. И пока я перевариваю, что оно означает, мимо меня пёстрой молнией проносится Агата, так и не переодевшаяся после ужина. Она со всей силы отталкивает отца от меня и выкрикивает:

— Почему ты её слушаешь?! Она всё врёт до последнего слова!

— Агата, иди к себе в комнату, — спокойно говорит отец, и на этот раз в его глазах растерянность. — Это взрослый разговор.

— Если ты поверишь ей, я ни за что тебя не прощу! — Агата на эмоциях топает ногой. Я пытаюсь задвинуть сестру обратно за спину, но она фыркает на меня и продолжает нападать на отца: — Как ты мог подумать, что Рус сделал такое?! Ты очень обижаешь его сейчас и должен извиниться!

Отец долго смотрит на неё, потом мельком на Стеф и останавливает взгляд на мне. Такой тяжёлый, пристальный, забирающийся в самую душу. И, наконец, угрожающе тихо цедит:

— Собирайся и проваливай нахрен.