Глава 20. Будешь паинькой

Рус

Дыхание сбивается, как от удара в живот. Открываю рот, чтобы послать отца в ответ, но голос пропадает вовсе. В груди что-то болезненно замыкает.

Оксана растягивает губы в улыбке, смахивая фальшивые слёзы со щеки, а Агата и Рифма синхронно прижимаются ко мне с двух сторон, будто меня отправляют на плаху. Хотя, если прикинуть, так оно и было. Типа официальное изгнание из семьи Святых, да?

Однако отец оборачивается и повторяет по словам, глядя на Оксану:

— Собирайся. И проваливай. Нахрен.

— Витя?.. — уголки губ Оксаны медленно опадают.

— Так.

Отец в пару шагов приближается к ней. Она вжимается спиной в стену и выставляет перед собой руки, будто опасаясь удара. Но я слишком хорошо знал отца. Он никогда бы не позволил себе замахнуться на женщину, даже такую сучью, как Оксана.

Игорь, наконец, отмирает. Как-то неуклюже подходит к ним обоим, видимо, тоже боясь, что отец не сдержится. Оксана начинает выдавливать слёзы:

— Вить, ты что, поверил, что я могла бы тебе…

— Молчи, — жёстко обрывает её отец. — Даю десять минут, чтобы взять всё необходимое и убраться из моего дома. Завтра адвокаты займутся разводом и сообщат тебе подробности.

— Но наш ребёнок…

— Наш? — отец выгибает бровь и, не глядя, кивает в сторону Игоря. — Или его?

— Он твой! — Оксана бросается отцу на шею, но тот отходит, не позволяя ей этого сделать. — Витя, как ты можешь такое говорить? Ты поверишь им, а не мне? Этому уголовнику и его подружке, а не своей беременной жене?!

— Так, — снова выдыхает отец. — Заканчивай ломать комедию, у меня нет на это времени. Беременна ты или нет ещё под вопросом. От кого — тем более. Если беременность подтвердится, и ребёнок действительно мой, я буду помогать. Ребёнку, не тебе. Собирайся, Игорь отвезёт, куда скажешь. Кстати, — отец, усмехнувшись, обращается к Игорю: — Надеюсь, не нужно пояснять, что ты уволен?

— Не нужно, — спокойно соглашается Игорь. — Я всё равно собирался искать другую работу. В прятки играть мне надоело, и ребёнок по срокам от меня. Просто Оксана хотела подать на развод после его рождения, чтобы претендовать на алименты. Но я вполне могу позаботиться о них обоих сам. Давай, Оксан. Пойдём.

Он протягивает ей ладонь. Оксана, сообразив, что больше нет смысла разыгрывать спектакль, делает окончательный выбор среди мужиков, которыми она вертела. Напускает на лицо непроницаемую маску, подбирает остатки достоинства и небрежно говорит отцу:

— Разбуди Инну, пожалуйста. Пусть соберёт мои вещи. Я подожду с Игорем в машине. И знаешь, что? — она улыбается кончиком губ. — Развод с беременной женой без её согласия невозможен. Я не дам тебе развод, Вить, если не пойдёшь на мои условия.

— Посмотрим, — хмыкает отец. — Не смею больше задерживать, дорогая.

Проигнорировав руку Игоря, Оксана дефилирует к шифоньеру, забирает свою шубу и, обувшись, выходит на улицу. Игорь молча, как тень, следует за ней. Хлопает входная дверь, и отец в мгновение весь ссутуливается. Его каркас показного спокойствия надламывается, и на лице отпечатывается боль.

В этот момент я испытываю какое-то странное чувство, отдалённо напоминающее сочувствие или жалость. Что? К отцу? Нет, мать его. Только не к нему. Он заслужил бумеранг, прилетевший ему по затылку. Заслужил окунуться в это дерьмо так же глубоко, как и я. Даже глубже.

Но почему тогда не выходит позлорадствовать? Может, в глубине души я не желал ему зла по-настоящему. Не знаю.

Отец поднимает уставшие глаза на меня. Его губы дрогнули, как если бы он собирался что-то сказать, но передумал. Неужели хотел попросить прощения? Только понял, что нахрен мне не сдались его извинения, и засунул их подальше.

Я качаю головой, и он коротко кивает. Вот и весь «разговор», но нам всё было ясно: я не хотел ничего слышать, а он не хотел пустословить. И в этом было больше смысла, чем во всём нашем общении за последние пять лет.

Отец достаёт мобильник из верхнего кармана пиджака, звонит Инне, ночующей в домике для гостей, и, извинившись, просит зайти. Потом уходит в столовую, больше ни на кого не посмотрев. Слышу звон стекла об стекло: видимо, он достал бутылку и бокал.

— Поверить не могу, — шепчет Агатка. — Он её выгнал… Рус, выгнал! Всё! Не будет больше мачехи… Оксана правда, что ли, с Игорем?..

— Брысь спать, — шикаю на неё и подталкиваю к лестнице. — Попросил же.

— Да какой спать! — сестра всплёскивает руками. — Я теперь точно не засну. И есть так захотелось…

— Начинается.

Переглядываюсь с Рифмой, которая всё ещё крепко держит меня за руку, но уже не дрожит. Она мягко целует меня в плечо, ободряюще улыбнувшись. Не представляю, как справился бы этой ночью без её руки в моей. И без сестры, которая буквально вразумила отца.

Даже не вспомню другой ситуации, когда Агатка бы так нападала на него и повышала голос. Она его любила безусловно, несмотря на ненавистную мачеху или причинённые обиды. Говорят, вроде, девочки больше тянутся к отцам. Агате вообще выбирать не приходилось, родитель у неё остался только один, и тот хрен подзабил основательный.

Этой ночью больше никто из нас не заснул. Инна не без радости спровадила Оксану, а потом забрала по моей просьбе Агату в гостевой дом, чтобы сестра не слушала пьяные бормотания отца из столовой. Мы с Рифмой попытались ещё немного поспать, да чёрта с два получилось.

В итоге ближе к пяти утра я сказал ей собираться, чтобы вернуться обратно в город и отдохнуть уже в комфортной для нас обоих обстановке. Агате я написал сообщение, пообещав забрать её на следующих выходных к себе. К тому моменту я рассчитывал снять квартиру и съехать, наконец, от Шустрого.

Мы тихо спускаемся с Рифмой на первый этаж. Я киваю ей, чтобы надевала куртку, а сам зачем-то заглядываю в столовую. Отец лежит на полу возле погасшего камина, прямо на каменной плитке. Он всё в том же костюме. Рядом почти пустая бутылка виски, бокал и миска с водой. Видимо, это был лёд. В пальцах у него тлеет сигара.

Таким я видел его лишь раз, после похорон матери. Но если тогда я изо всех сил хотел его поддержать, то сейчас черти в башке советовали подлить ему в стакан бухла и пожелать удачи.

Твою мать.

Я почти решился выйти из столовой, но, сука, замираю в дверях, услышав своё имя, жалобно произнесённое отцом. Обернувшись, встречаюсь взглядом с его воспалёнными глазами. Он неуклюже переворачивается на бок, стараясь удержать сигару, и встаёт на четвереньки.

— Прости меня, — его шёпот в тишине столовой звучит слишком громко. Как выстрел. — Я так виноват… Прости меня…

Отец хочет подняться, но у него это не выходит, и он падает обратно на плитку, задев бутылку виски. Та с грохотом катится по полу, расплёскивая остатки содержимого. Я молча наблюдаю за ним, а он продолжает бормотать исступлённое «прости», звать меня по имени и прочую пьяную лабуду, понятную только ему.

Выругавшись, подхожу к нему. Забираю у него из пальцев сигару, швыряю в камин, а размякшего отца сгребаю к себе на руки. Здоровенный. Габаритами не уступает мне, но в этот момент совершенно беспомощный. Он что-то шепчет, пока я несу его в гостевую комнату, и цепляется за мои плечи.

Осторожно опускаю отца на диван. Он продолжает хвататься за меня, словно я не спать его укладываю, а пытаюсь утопить.

— Рус… лан… Прости… Я… Не уходи…

— Не надо, пап, — я аккуратно отцепляю от себя его руки, всё же уложив на диван.

Он тут же переворачивается на бок, утыкаясь носом в кожаную спинку, и сворачивается калачиком. Я накрываю его пледом, оставленным кем-то рядом на кресле, и ухожу прочь, пока меня не раздавили собственные противоречия по отношению к отцу.

Рифма всю дорогу держала меня за руку. Моя девочка. Сейчас как никогда ощущал, что моя. Как она смотрела на меня — внимательно, с неподдельным переживанием. Казалось, она хотела перетащить на себя часть моей боли этими ласковыми касаниями.

И как она вообще подумала, что я могу что-то там чувствовать к Оксане?

Всё, что я мог испытывать, на что был способен эмоционально, я всё отдал ей. Моей поэтессе в вязаном свитере, с пшенично-русыми волосами и глазами-туманами. Весь мой «запущенный сад» расцвёл только благодаря ей.

Мать твою, я не переваривал Алекса ровно настолько, насколько благодарил за то, что он свалил и подарил возможность быть с Рифмой мне. Подарил шанс снова найти себя. Эгоистично? Возможно. Хрен знает. Но этот шанс я не упущу.

***

После дня рождения Агаты прошло четыре дня. Отец, ожидаемо, не пытался связаться со мной и обсудить то, что случилось. Что творилось в его голове — понятия не имею. Агата только писала, что он ходит весь раздражённый, рявкает на персонал и по вечерам хорошо так прикладывается к бутылке. Ну, и чёрт с ним. Лишь бы сестру не донимал, а на остальное мне было насрать.

С Агатой я договорился встретиться в пятницу после школы. Прихватил Рифму, у неё выпал выходной, и купил билеты в кино на какой-то ужастик про зомби. Агата от зомбаков тащилась. Рифма страшилки не очень любила, но я заверил, что с моими комментариями ей будет смешно, а никак не страшно.

Мы подъехали к школе за пять минут до окончания последнего урока в расписании Агаты. Шёл снег. Густой такой, настоящий. Наверное, первый за всю зиму. Я вышел из машины покурить, уже и звонок прозвенел. На улицу высыпала толпа школьников.

В руке завибрировал телефон. Глянув на экран, вижу короткое «Отец», и внутри всё напрягается. Что, хочет запретить забрать Агату? Или на разговор созрел?

Процедив дым сквозь зубы, отвечаю:

— Да.

— Агата с тобой? — спрашивает он без приветствия. Голос какой-то нервный.

— Да, я заберу её до вечера.

— Нет, я спрашиваю, она с тобой сейчас? — отец раздражается сильнее.

— Ну, вот прямо сейчас — нет, — тоже злюсь, повышая голос. — Жду её возле школы. В чём дело?

— Это ты виноват! — рычит он. — Ты настоял на этой долбаной школе!

— Чего?..

— Если бы она училась в школе, которую выбрал я, с ней ничего не случилось бы!

— Пап, я…

— Открой Вотсап сейчас же! Это что, розыгрыш такой дебильный у вас, полудурков?!

Сунув сигарету в зубы, я замёрзшими пальцами сворачиваю окошко с входящим звонком и открываю мессенджер. От отца одно непрочитанное сообщение. Мельком отмечаю, что до сестры мои СМС-ки не доставлены, одна галочка. Грудь словно обдало кипятком.

Тыкаю на сообщение, в котором оказывается скриншот. В нём диалоговое окно отца с неизвестным номером в Вотсапе.

«Если будешь паинькой, твоя дочурка отделается лёгким испугом. Никаких звонков в полицию, знакомым, охране и прочее. За тобой следят. Завтра в это же время получишь девочку назад, если не наделаешь глупостей. Подробности узнаешь у сына.»

Ниже фотография. На ней видно старый диван, пыльный ковёр и худые ноги Агаты в сапогах по колено. А по бокам от неё вальяжно развалились мужские ноги в чёрных и синих джинсах.

В глазах резко темнеет. Хватаюсь за крышу машины, потому что повело. Отец что-то орёт на том конце, а я уже ничего не соображаю от того, что узнал и диван, и ковёр, и даже, мать их, ноги.

— Не звони никуда, я разберусь, — говорю в трубку и сбрасываю звонок.

Забираюсь в машину, уронив телефон Рифме на колени, и даю по газам. Рифма что-то испуганно спрашивает, но я слышу её как будто издалека. Всё, на что хватает концентрации, это следить за машинами на дороге.

А в мозгу беспощадно долбится: «Будешь паинькой, будешь паинькой, будешь паинькой…».