Глава 24. Но я дойду

Стеф

Я аккуратно, чтобы не разбудить Агату, встаю с дивана и отхожу к окну. Сеть ловит, а вот батарея с одной палочкой мигает и вот-вот разрядится. Машинально отмечаю время — 4:59.

Понимаю, что смогу сделать лишь один звонок, и уже набираю «112», но останавливаюсь и ввожу цифры единственного номера, который знаю наизусть.

Пока я объясню оператору экстренной помощи ситуацию, в которую угодила вместе с Агатой, батарея совсем сядет. Возможно, разговор оборвётся даже на полуслове, и мой звонок примут за шутку. А Алекс… Алекс не примет. Даже если батарея сядет, он что-нибудь придумает. Достаточно сказать, что мне нужна помощь, и я в заброшенной инфекционной больнице.

Долгие гудки терзают сердце тревогой, и я уже в отчаянии жалею, что потратила единственный шанс впустую, но тут раздаётся строгий голос:

— Да! — на заднем фоне слышно вой сирены, механический женский голос с помехами и мужские ругательства.

— Алекс, это Стеф! — стараюсь говорить как можно чётче, но негромко, чтобы за дверью не услышали. — Мне нужна помощь, слышишь? Я сейчас…

— Стеф? Стоп, — Алекс перебивает меня. — Ты не вовремя. Я перезвоню.

— Нет! — взвизгиваю и сразу прикрываю рот ладонью, испугавшись. Добавляю тише: — Алекс, это очень важно. У меня совсем нет времени и нужна помощь! Я в заброшенной больнице. Пожалуйста, приезжай или пришли кого-нибудь. Меня здесь держат…

Вдруг телефон издаёт жалобный писк. Отстранив его от уха, вижу, как последняя палочка пропадает с иконки батареи, и экран затухает.

Чёрт! Пожалуйста, Алекс, пойми всё правильно.

Я уставляюсь расфокусированным взглядом в маленькое окно, за которым видно голубую полоску горизонта, разделяющую две черноты, и редкие фонари железной дороги. Скоро рассвет.

А в телевизоре уже по третьему кругу начиналась первая часть «Форсажа». Никто не хватится меня до завтра, я на выходном. Но если вдруг не выйду на работу, Миланка обязательно забьёт тревогу. Рано или поздно этому придёт конец.

— Стеф? — голос Агаты возвращает меня в комнату. — С кем ты говорила? А где Рус?

Так, соберись. Прекрати быть размазнёй.

Натягиваю улыбку и разворачиваюсь лицом к Агате.

— С Русланом, — вру я напропалую. По глазам Агаты делаю вывод, что она не разобрала суть разговора, а, значит, я могу продлить её сладкое неведение. — Он вышел в магазин. Ты проголодалась?

— Я в туалет хочу. И пить, — Агата брезгливо оглядывает нашу тюрьму, морщит нос и захлопывает плотнее парку Руслана. — Он вернётся, и мы поедем, да?

— Да, конечно.

Поедем ли? Большой вопрос. Но терпеть нужду и жажду точно не вариант. Неизвестно, сколько ещё продлится наше заточение, поэтому я предпринимаю попытку поговорить с парнями за дверью. Стучу по ней, и с той стороны слышится недовольное ворчание.

Дверь отпирает сонный мужчина постарше с фонариком в руке. Парень помоложе развалился напротив, подперев спиной стену и скрестив ноги. Уже не спит, но ещё не растормошился.

— Чего? — буркает мужчина, оглядев меня сурово.

— В туалет можно? — стараюсь говорить ровно.

Мужчина долго смотрит мне в глаза, потом изучает Агату, посветив на неё, и, наконец, кивает.

— Шмель, отведи их в толчок.

Парень тихо выругивается, однако не возражает и поднимается. Мужчина открывает дверь шире, выпуская меня. Агата же продолжает сидеть на диване.

— Нет, я не пойду ни в какой «толчок», — она мотает головой, выделив интонацией последнее слово. — Что вообще происходит?

— Ну и хрен с тобой, — мужчина запирает дверь прежде, чем я успеваю помешать ему. Агата вскрикивает. — Ещё выебонов от малолетки мне не хватало. Ты идёшь? — он зыркает на меня.

— Я… я… — язык отчего-то отказывается слушаться. Без Агаты точно никуда не пойду.

— Разъякалась, — передразнивает парень, названный Шмелём, и вдруг ухмыляется: — Слушай, Рюк, может, мы её того?

— Чего — того?

— Ну, Грех же сказал, что её можно…

Договорить он не успевает. Снаружи доносится визг тормозов, крики и два коротких автомобильных гудка. Вдалеке орёт полицейская сирена.

Рус

Мимо проезжает колонна машин. Белый «Патриот» с синими полосами и мигающей «люстрой», за ним такая же разукрашенная легковушка. Ещё одна. Твою мать. Бежевый инкассаторский фургон с зелёной полосой, ещё две легковушки и «Патриот».

— Пиздец, — шепчет Док, сползая практически под сидение. — Грех, это пиздец.

— Захлопнись, — рявкает на него Грех. Он сохраняет невозмутимость, будто всё идёт как надо. Когда крайний «Патриот» отдаляется метров на сто, он заводит двигатель. — Делай, что должно.

Грех встречается взглядом со мной в зеркале заднего вида, и я качаю головой. Ну же, чтоб тебя, включи мозги! Но он поджимает губы и давит на педаль газа. Долбаный сукин сын.

Разогнав Ниву, Грех тараном въезжает в зад «Патриота». Нас с Шустрым бросает вперёд. Грудь опаляет страхом, а горле становится сухо.

Всё. Началось. Дорога обратно заказана.

В уши ввинчивается стрельба и крики — второй «Патриот» в начале колонны расстреливают серебристые Приоры, вынырнувшие из лесополосы. Она отгораживала трассу от многоэтажек.

По Ниве отстукивают пули, испещрив лобовое стекло трещинами и дырами. Грех и Док ныряют под приборную панель. Тяну Шустрого вниз, за передние сидения.

— Сейчас! — командует Грех, перекрикивая канонаду выстрелов.

Док отрывает чеку у гранаты и вышвыривает в окно, не глядя. Нива вздрагивает стёклами от грохота. Стрельба по нам на мгновение прекращается. Грех, высунувшись из двери, бросает ещё одну гранату, которая скатывается по крыше «Патриота» куда-то вперёд. И снова грохочет взрыв.

— На выход! — приказывает Грех, ткнув в меня и Шустрого дулом автомата.

Мы, согнувшись, выбираемся из Нивы и прикрываемся её дверями. Док передо мной открывает огонь по прячущимся за «Патриотом» полицейским, не давая им высунуться из-за машины. Вижу распластанное тело в форме и кровь на снегу.

Где-то впереди гремят друг за другом взрывы. Загорается инкассаторский фургон.

— Давай! — рычит Грех, долбанув по двери, за которой присел Шустрый. — Не то пристрелю нахер.

До меня окончательно доходит, что мы здесь в роли отвлекающего манёвра. Чтобы как можно дольше сдерживать ответный огонь полиции и выиграть время для тех, кто занимается грузом.

Но, мать его, никто не рассчитывал на такое сопровождение. И когда мимо проносится одна из Приор, понимаю, что, если мы сейчас же не последуем её примеру, нас расстреляют. Даже задерживать не будут.

— Грех, поехали! — ору ему, тратя свою обойму куда-то в воздух.

Но отбитый наглухо Грех шмаляет по машинам и людям с азартом психопата. И лишь когда передо мной дёргается Док, получив пулю в лоб, он будто приходит в себя. Пялится на растекающиеся по стеклу и дверце кровавые брызги, на автомате продолжая давить на спусковой крючок.

— Садись, блядь, за руль! — я направляю на него автомат.

Тут сбоку пронзительно взвизгивает Шустрый. Пригнувшись, поворачиваю голову и вижу через салон Нивы, как он хватается за бедро. С внутренней стороны фонтаном хлещет кровь. Кажется, ему задело артерию.

Твою мать.

Ныряю в салон и, схватив Шустрого за край куртки, затаскиваю его в машину. Побледневший Грех бросает на меня взгляд, в котором я наконец-то вижу страх. И осознание того, что происходит.

Но к тому моменту, когда Грех решается вернуться в машину, из-за «Патриота» высовывается человек пять и стреляют по Ниве. Я прижимаю собой скулящего Шустрого к сидению и накрываю голову руками, защищаясь от осколков.

— Бакстер… Бакстер, Рус! — ошалело бормочет подо мной Шустрый.

— Заткнись! — огрызаюсь на него в дикой панике. — Зажми рану, понял? Шустрый, блядь, ты понял?!

Он вошкается, наверное, нащупывая ранение. У меня нет времени разбираться, в каком он состоянии. Живой и ладно. Остальное не так важно.

Тут Нива, взревев мотором, трогается с места. Я едва не скатываюсь с сидения на пол, но успеваю схватиться за спинку кресла впереди. Дверца от крутого поворота звонко захлопывается у меня перед лицом. Другая, в ногах, наоборот распахивается так, что слышно скрип механизмов.

Грех выкручивает руль, сдавая назад. Только бы не продырявили шины, иначе хрена с два успеем свалить. Задницу Нивы заносит, когда Грех цепляет обочину. Машина одним колесом проваливается в канаву и буксует, а к нам уже направляется группа ментов с автоматами наперевес.

С другой стороны трассы вылетает Приора. Бородатый мужик с пирсингом высовывается из окна и расстреливает группу, подступающую к Ниве. Полицейские бросаются врассыпную, прячась за «Патриотом», а Приора исчезает, скрывшись во дворах.

Один из ментов падает. Его волокут двое товарищей, третий выбегает прикрыть, целясь автоматом в лобовое окно Нивы, где уже почти не осталось стекла.

Меня пробирает дрожь. Это, мать его, Алекс! Рифмин Алекс! И он тоже меня узнаёт. Оружие в его руках дёргается, на лице мелькает смесь удивления и гнева. Всё это длится не больше нескольких секунд.

Грех берёт мой автомат, завалившийся между передними сидениями, и направляет его в сторону Алекса и его товарищей. Алекс вскидывает свой автомат.

Мой инстинкт самосохранения в этот момент задавила отчаянная самоотверженность, подстёгиваемая адреналином. Наверное, пусть лучше пристрелят нас, гондонов и террористов, чем Грех убьёт невинных людей.

Хватаю Греха за руку, уводя пули в сторону, но ответная короткая очередь Алекса цепляет мне плечо. Ещё одна пуля прилетает в бок, долбанув по бронежилету так, что воздух вышибает из лёгких.

— Блядь…

Я в какой-то растерянности смотрю на появляющееся тёмное пятно на рукаве джинсовой куртки. Отчётливо вижу место, куда вошла пуля. Чуть ниже плеча, наверное, прямо в кость. Но ещё не соображаю, больно ли мне. Нет. Охренеть как больно.

Грех что-то орёт. Ничего не слышу. Опять раздаётся стрельба и голос Алекса, приказывающий прекратить огонь на поражение. Нива пробуксовывает в канаве, затем визжит шинами по асфальту и ныряет во двор, где недавно скрылась Приора.

— Ты рехнулся?! — всё-таки Грех пробивает мою заторможенность криком. — Ты чё делаешь?!

— В больницу гони, — откидываюсь на сидение рядом с Шустрым. Тот тихо скулит, а кровь из его раны продолжает хлестать даже сквозь плотно сжатые пальцы. Нужен жгут.

— А, может, сразу в ментовку?! — шипит Грех, выруливая со дворов на трассу.

Встречные машины сигналят нам, когда Грех лихо виляет по обеим полосам, не сбавляя скорости. Сзади погони ещё не видно, но слышится рёв сирены.

— Грех, мать тебя, ты тупой?! — я пинаю по спинке его сиденья. — У Шустрого, кажется, артерия перебита.

— А у меня, кажется, дырка в колене, и чё?! Святой, ты башкой своей соображаешь или как?!

Разозлившись, я наклоняюсь вперёд, чтобы врезать Греху посильнее, но он мигом направляет на меня пистолет. Сука. Я совсем забыл, что у него было ещё оружие.

— Ну-ка прекрати суетиться, истеричка, — Грех угрожающе снимает предохранитель. — Никакой нахер больницы. Доедем до гаражей и разберёмся, чё делать.

Я перевожу глаза на Шустрого. Он трясущимися синими губами взмаливается:

— Пожалуйста… Отвезите и оставьте на входе… Я сам дойду…

— Ага! А потом все вместе поедем в «Чёрный дельфин» отдыхать, — Грех пистолетом велит мне не лезть. — Захлопнитесь и не пиздите под руку.

Шустрый на повороте заваливается на меня.

— Так, — я придерживаю его одной рукой, второй стаскиваю ремень у него со штанов. — Смотри на меня и дыши ровнее. Я перетяну, а потом…

А что потом? Ему по-любому нужно в больницу. Шустрый вообще выглядят так, будто потеряет сознание в ближайшие минуты. Твою мать. Может, нас успеют задержать? Алекс поедет за нами, и сначала нас доставят в больницу, а потом… Ну, что потом? Я прекрасно знаю. Но от этого нихрена не легче.

Впереди в свете фар появляется корпус инфекционки. Снег под утро превращается в дождь, и его капли сквозь выбитые окна залетают в салон. Холодными брызгами лупят по щекам, немного приводя в чувства.

Грех тормозит рядом с моей машиной. Из гаражей выбегают парни. Видят состояние Нивы, слышат вой полицейской сирены и… бросаются наутёк.

— Вот ссыкуны! — Грех, хохотнув, дважды бьёт по рулю, отчего Нива крякает. — Ладно, плевать. Выметайся, Святой. Нам надо выехать из города.

— План поменялся? — бесцветно спрашиваю я, вспоминая, как Грех уверял, что город покидать не нужно. Только лишь «залечь на дно».

— Ты поменьше болтай и делай, что говорю.

Он выбирается из Нивы и, волоча левую ногу, тащится к гаражу. Шустрый вдруг встрепенулся.

— Мы в больнице?

Не знаю, какую он имеет в виду, но отвечаю, желая успокоить:

— Да. Приехали.

— Святой, ты… со мной пойдёшь?

— Пойду.

— Хорошо, — Шустрый кивает и щупает ремень. — Я ног не чувствую… Но я дойду. Ты только… Если меня надолго в больницу… Ты Бакстера покорми, ладно? — тут я понимаю, что Лёха уже ничего не соображает. Я заглядываю ему в глаза, а он блаженно улыбается: — Там ключи… Ну, ты знаешь, где… А бабушка если позвонит… Ты скажи, что я это… Того… Вернусь скоро.

Грех выходит из гаража. В руках у него замечаю брелок с ключами от своей машины. Увидев меня в Ниве, Грех звереет:

— Ты издеваешься?! Садись в тачку, если не хочешь…

— Да иди ты нахер! — рычу на него, показав средний палец. — Нахер, Грех!

Греха это бесит ещё сильнее. Он обходит Ниву, открывает её с моей стороны и хватает меня за локоть. Раненую руку простреливает болью. Я едва сдерживаю вопль.

— Если не сядешь в машину, я не поленюсь и пойду в сраный архив, чтобы…

В вой сирены добавляется громкое оповещение в рупор. Территорию больницы оцепили. Грех, глянув на меня сумасшедшими глазами, с силой тянет за руку. Шустрый же в предсмертной агонии цепляется за край моей куртки.

— Подожди, — просит он, и на миг его взгляд проясняется. — Помоги дойти…

Последние слова Шустрого заглушает выстрел. Он раздаётся так близко, что меня оглушает.

А Шустрый падает замертво.