Глава 25. Сейчас самое время

Рус

Кровь из простреленной шеи попадает мне на куртку. Шустрый, издав булькающий звук, заваливается на сидение, а его рука безвольно свешивается из салона машины. Отшатнувшись от него, я спиной упираюсь в Греха и снова дёргаюсь в сторону. Грех пятится за мной, вжимаясь в Ниву.

— Это не я, — тихо бормочет он, а я едва разбираю слова в вое сирены.

За Грехом оказывается трое человек. Смутно узнаю в силуэтах, освещённых фарами Нивы, тех, кто был в одной из Приор. Лысый и ещё двое.

— Где девки? — спрашивает лысый, опуская пистолет. Но ответ его, кажется, мало интересует, потому что он тут же рявкает на Греха: — Какого хера ты яйца мнёшь? Тащи обеих сюда.

У меня внутри всё переворачивается, а Грех вдруг примирительно поднимает руки, типа сдаётся:

— Да не надо, Серб. Давай мы…

— Пасть захлопнул и пошёл! Серб чё сказал? — прикрикивает лысый.

А до меня доходит, что Серб — это не кто-то абстрактный, кто дистанционно организовывал ограбление. А вот он. Среди нас. Отзывается о себе в третьем лице, как больной.

Грех смотрит на меня таким взглядом, будто говорит: «Надо было меня слушать». Он хотел сбежать до появления старших? У них была договорённость встретиться здесь после нападения?

Я лишь слегка веду подбородком, мысленно уговаривая его не делать этого. Да только кого я прошу. Греха, который сейчас пойдёт на что угодно, только бы не загреметь за решётку. Включая торги с полицией в обмен на заложников.

Очевидно, это был его план отступления с самого начала. Ну, может, не целиком его, Серб ведь тоже в курсе. Только сути это не меняет. Грех забрал Агату, дочку известного бизнесмена, в качестве заложницы. Это гарантировано не даст полиции взять больницу штурмом и стрелять на поражение. Во всяком случае, первое время. А я самолично привёз им ещё и Рифму. Твою мать…

Что теперь? Они попросят безопасный коридор? Машину, чтобы свалить? Заберут сестру и Стеф в качестве гарантии, что их не остановят на постах, а потом высадят девочек где-нибудь? Или убьют, но до конца будут делать вид, что у них есть заложники?

Вопросы больно жалили сердце. Я физически ощущал, как меня одолевает отчаяние. Я в нём тонул. Барахтался, но никак не получалось всплыть на поверхность. Плевать, как для меня всё закончится. Главное, вытащить девчонок. А дальше… Ну, посмотрим.

Грех, хромая, уходит в сторону архива, а я осторожно прошу Серба:

— Можно мне накрыть Шустрого? Там пятнадцатилетний ребёнок. Она испугается.

— Похер. Накрой, если есть чем, — равнодушно разрешает Серб и обращается уже к своим: — Чё там, Пятница молчит? Они доставили груз?

— Да молчит, сука, — мужик с автоматом оглядывается куда-то на выезд с территории больницы и выдыхает: — Хреново дело. Пока мы тут с ментами вопросы решать будем, они бабки скроют.

— Если есть, что скрывать. Ты видел, как они фургон брали?

— Как-то не до того было.

Я открываю багажник Нивы, вполуха слушая разговор и стараясь не думать об оцеплении. Агата не должна увидеть Шустрого. Рифма справится, а вот она слишком маленькая… Твою мать, что я вообще ей скажу? А если я вдруг… Как она будет без меня? Отец весь из себя деловой. Заведёт новую шалаву, а Агату опять выселит? Она никогда не простит мне, если брошу её. Может, если бы мама была жива… Да твою ж…

В гараж Серб меня не отпустил. Он вообще запретил покидать его поле зрения. Перевернув всё вверх дном, нахожу в багажнике скрученный тёмно-синий рулон брезента. Вроде палатка какая-то.

Сжав зубы, выношу на руках Шустрого из Нивы и аккуратно укладываю на расстеленную ткань. На ней уже скопилась влага из-за снега с дождём. Раненое плечо заныло тупой болью, но это немного отрезвило.

А Шустрый глядит на меня остекленевшими глазами, в которых мне мерещится мольба.

«Помоги дойти! Покорми Бакстера! Не говори бабушке…»

Шустрый. Вот же мелкий… Ну, как так-то?

— Рус! — тонкий испуганный голосок Агаты врезается в уши громче сирены. Я рывком накрываю Шустрого и поднимаю глаза на сестру.

Стеф

Мужчины прислоняются к окну в коридоре, силясь разобрать в утренних сумерках, что происходит на улице.

— Это Грех, — говорит названный Шмелём. — Что-то неважно выглядит их тачка.

— Глянь, наши бегут, — Рюк толкает его в бок. — Чего бегут-то?

— Чего-чего! Не понял ещё? У Греха менты на хвосте, — Шмель отпрыгивает от окна и озирается по сторонам. — Рюк, давай тоже сваливать. Если наши бегут, значит, нихрена не вышло.

— Грех нам головы откусит, если…

— Да ты тупой, что ли?!

Шмель больше не пытается вразумить товарища и галопом срывается с места, уносясь по коридору архива. Рюк смотрит на меня взволнованно, затем чертыхается и убегает следом.

— Стойте! Ключи! — я по инерции делаю несколько шагов за ними, но тут из-за двери доносится жалобный плач Агаты:

— Стеф! Стефа, не уходи! — она ударяет по двери, и звонкое бряцание замка эхом разлетается по коридору.

— Ты что, я здесь, — сразу же успокаиваю Агату. — Сейчас что-нибудь придумаю.

— Что случилось? Где Рус?

— Я… Я не знаю, Агат, — заломив руки за голову, верчусь вокруг собственной оси. Нужен какой-нибудь лом, палка или что-то такое… Чёрт!

На улице гремит выстрел. Так близко, оглушающе и страшно, что перехватывает дух. Я прижимаюсь спиной к двери.

— Что это? — Агата всхлипывает. — Стефа?

— Может, кто-то петарду взорвал? — отвечаю первый пришедший в голову бред. — Не бойся, хорошо? Я здесь и никуда не уйду.

Опускаюсь на колени и на ощупь шарю по бетонному полу в поисках чего угодно, что поможет сломать замок на двери. Здесь валяется пластиковый мусор, разбитые бутылки и фантики. Куски кафельных плиток и кирпичей. Но ничего, что сгодится для лома.

Кирпичи! Вдруг получится?

Хватаю самый крупный булыжник и подхожу к двери, прикидывая свои шансы.

— Агат, я попытаюсь разбить замок. Будет немножко громко.

— Хорошо.

Замахиваюсь и изо всех сил ударяю по замку. Острые грани кирпича больно врезаются в ладони. Не вышло. Замахиваюсь ещё раз и…

— Отойди, — приказывает ровный голос, а у меня по спине проносятся мурашки.

Ойкаю, прижав кирпич к груди и оборачиваюсь. Во мраке коридора проступают хищные черты лица. Грехов. Он, хромая на одну ногу, подходит ближе. Даже в темноте понимаю, что его одежда в крови. Сам он взвинченный, злой, а глаза лихорадочно блестят, как у бешеного зверя.

— Отойди, — повторяет он, мотнув головой.

Я вжимаюсь в дверь и выставляю перед собой кирпич, будто это какая-то надёжная защита.

— Кто там? Рус? — Агата с той стороны оживляется. — Рус!

— Агатик, это Грех. Соскучилась? — он усмехается, глядя на меня как-то снисходительно. Подходит ещё ближе и кладёт руку на кирпич. — Дай сюда.

— Не трогай её, — прошу шёпотом. — Возьми меня…

— Да уйди ты! — рявкает Грехов, оттолкнув меня от двери. Споткнувшись обо что-то, заваливаюсь на колени. Упавший рядом кирпич ударяет меня по пальцам, и я вскрикиваю. Грехов только фыркает. — Агатик, отойди немного подальше.

— Грех! Наконец-то! Твои пацаны совсем сдурели, надавай им всем! — Агата принимается тараторить, как нас с ней напугали те двое, что стерегли комнату. А Грехов, склонив голову набок, изучает замок.

— Надаю, Агат. Всем надаю. Ты отошла?

— Ага.

Прорычав неразборчивое ругательство, Грехов со всей дури врезается плечом в дверь. Снова и снова. Пока полоска металла, ввинченная в дерево, не отрывается вместе с кусками щепок.

Дверь распахивается, и Грехов, не удержавшись на ногах, падает в проём. К нему тут же подскакивает Агата, обнимая за шею. Длинные рукава парки хлопают Грехова по спине.

— Ты что? Ударился? — она по-детски заботливо гладит его по чёрным взлохмаченным волосам.

Я поднимаю кирпич и ползу на четвереньках к ним, зная, что убью Грехова, если он тронет Агату. Точно убью. Злость и ненависть во мне бурлят. Уже хочу замахнуться, но Грехов… Грехов мягко отцепляет от себя Агату и вопреки моим страхам застёгивает на ней парку под горло.

— Ничего, Агатик, — говорит он по-доброму. Я вообще никогда не слышала, чтобы он с кем-то так разговаривал. Так по-настоящему. — Ты сейчас будешь делать то, что я скажу. Хорошо?

— А Рус?.. — Агата заглядывает ему за спину и, слабо улыбнувшись мне, старается рассмотреть брата в коридоре.

— Он со мной, — Грехов немного встряхивает её, заставляя смотреть на себя. — Мы пойдём к нему. Но там будет ещё кое-кто.

— Кто?

— Неважно, Агат. Это всё фигня, поняла? Тебе никто ничего не сделает, — Грехов накидывает капюшон ей на голову, и мех практически закрывает её глаза. Агата поправляет капюшон, шмыгнув носом. — Ты просто будешь стоять рядом со мной. Не обращай внимания, что будут пиз… говорить другие.

— А Рус? — настойчиво спрашивает она.

— И он тоже будет с тобой, — Грехов неуклюже встаёт, и тут Агата замечает на его штанах кровь. Грехов сразу повышает голос: — Так, Агатик! Фигня, говорю. Просто стой рядом со мной. У нас что-то типа игры, понимаешь? Как пейнтбол. Видела когда-нибудь турниры?

— Пейнтбол? — Агата хлопает ресницами. — Грех, ты что-то ерунду говоришь…

— Ничего не ерунду, — он берёт её за руку, потом шикает на меня: — Тебя тоже касается. Мы все сейчас сыграем в пейнтбол.

Грехов говорит это, многозначительно стрельнув в меня глазами, давая понять, чтобы я вела себя как можно спокойнее и не пугала Агату. Я поднимаюсь, используя выступ стены в качестве опоры. Грехов не требует, чтобы я дала ему руку, но вполне однозначно показывает взглядом держаться рядом с ним.

Он быстро, насколько у него получается, выводит нас через архив на улицу под моросящий дождь со снегом. Где-то совсем недалеко орёт полицейская сирена. Мне даже кажется, что я слышу какие-то команды, отдающиеся в громкоговоритель.

Издалека вижу две машины: одна Руслана, вторая — красная Нива с ошмётками стекла вместо лобового окна. Рядом с машинами люди. В мощной фигуре, сгорбленной над чем-то лежащим на земле, узнаю Руслана. И Агата узнаёт.

— Рус! — она срывается с места, и Грехов не успевает остановить её.

Агата несётся к Руслану, но неожиданно останавливается, как вкопанная, потом пятится назад. Руслан тут же подхватывает её одной рукой, словно Агата ничего не весит, и негромко бормочет:

— Не смотри. Не смотри туда, Агат.

— Это что?.. — она пальцем указывает на какую-то ткань или плёнку.

Приглядевшись, я с ужасом понимаю, что из-под плёнки торчит человеческая рука.

Труп. Покойник. Мертвец.

Грехов отрезвляюще сжимает мой локоть, и крик застревает в глотке. Я пялюсь на него сквозь мутную пелену слёз.

— Отойди! — рыкает на Грехова Руслан, загребая меня в объятия.

Мы с Агатой прижимаемся к нему, как к огромной стене, способной защитить от всего. Конечно, это не так. Мы все в опасности. Но в руках Руслана эта опасность кажется не такой пугающей.

Щекой ощущаю тёплую влажную ткань его куртки. Сначала думаю, что она мокрая из-за дождя. Но, прикоснувшись к щеке тыльной стороной ладони, обнаруживаю, что кожа окрасилась в багровый.

Кровь!

Отстраняюсь от Руслана и вижу, что у него вся куртка в тёмных пятнах, отдающих краснотой в свете автомобильных фар. Руслан кивком просит меня успокоиться.

И тут механический мужской голос вспарывает предутренние сумерки:

— Здание оцеплено! Сдавайтесь или начнётся штурм!

Наступает момент тишины. Ни рёва сирен, ни басовитых мужских голосов, которые до этого что-то бубнили. Всё будто замерло. Только дождь долбит по брезенту с отупляющей монотонностью. И голые деревья перед главным корпусом больницы поскрипывают, раскачиваясь на ветру.

— Девок вперёд, — распоряжается лысый мужчина и хватает меня за край пуховика, выдёргивая из объятий Руслана.

— Эй! Руки! — Руслан опускает Агату и делает шаг ко мне.

Мужчина с шарфом, прикрывающим ему половину лица, направляет на Руслана автомат. Агата взвизгивает и отворачивается, прячась под рукой брата.

— Стой-стой, Серб, — Грехов встаёт между Русланом с Агатой и мужчиной в шарфе. Но обращается к лысому: — Сделают они. Не жести.

— Ты либо вразуми его, либо сам встанешь живой стенкой, — угрожает лысый, включив фонарик на телефоне. Светит мне в лицо, ухмыляется и выталкивает вперёд Нивы. — Вторую туда же. Их должно быть видно.

Я оглядываюсь на Руслана. Оружие, направленное на него с Агатой, заставляет мой желудок сжаться в маленький комочек. Вчерашняя еда поднимается по пищеводу кислой волной. Однако Руслан подмигивает мне, мол, всё будет хорошо. Так беспечно и самоуверенно, что на секунду я верю, будто он всё контролирует.

Грехов же, наклонившись, подаёт руку дрожащей Агате. Она не смотрит на него, продолжая жаться к боку Руслана, но Грехов всё равно говорит:

— Помнишь, что я сказал? Давай, Агатик.

— Иди нахер, — Руслан отбивает его ладонь. — Ты притащил её сюда. Свалить хотел и оставить здесь. Теперь не подлизывай.

— Я хотел не этого, — цедит Грехов сквозь зубы. И мне в этом чудится какой-то подтекст. — Надо слушать, что я говорю.

— Ага. Наслушался.

— Забери уже девчонку, мать тебя! — орёт Серб. — Там эти скоро полезут со всех щелей!

— Отпусти её, — Грехов достаёт пистолет из-за пояса, на что Руслан, усмехнувшись, возводит глаза к небу.

— Задрал уже. Я с ними выйду, а вы чё хотите делайте.

Серб чешет дулом висок и улыбается:

— Грех, просто пристрели его, а? Он какой-то борзый у тебя.

Агата что-то скулит. Её ладошка, высунувшаяся из длинного рукава парки, взлетает от пояса к груди Руслана. Тот успокаивающе качается вместе с ней из стороны в сторону.

Нет. Нет! Хочу выкрикнуть что-то останавливающее. Отвлекающее. Выскочить перед мужчиной в шарфе и заявить, чтобы сначала пристрелил меня. И я почти это делаю, но Грех опять вмешивается:

— Я разберусь, — с нажимом отвечает он Сербу и уже как-то просительно говорит Руслану: — Слушай меня, Святой. Сейчас самое время.

Тут со стороны въезда на территорию больницы, появляются силуэты. Много силуэтов, в руках у которых оружие, а на головах поблёскивают защитные каски.

Группа захвата.