Глава 26. Там, далеко в прошлом

Рус

Вооружённый отряд с щитами выстроился в линию, блокируя выезд из больницы. Возможно, полиция ещё не сообразила, сколько человек здесь укрывается, и потому осторожничает.

Раздаётся повторный приказ лечь на землю лицом вниз.

— У нас заложники! — орёт Серб, подталкивая Рифму с поднятыми руками ближе к пяточку света от фар Нивы. — Зовите переговорщика!

С той стороны ничего не отвечают. И не видно, чтобы слишком суетились. Может, по связи доложили, а может, когда на кону двести лямов и нападение на спецколонну, пара заложников — не повод торговаться.

Нет, бред. Должны они что-нибудь сделать.

— Вторую сюда! — рявкает Серб, не спуская прицел с Рифмы.

Грех снова тянет ладонь Агате.

— Агат, пожалуйста. Я же пообещал, что всё будет нормально.

Я уже собираюсь выйти вместе с сестрой, но Грех зыркает на меня и едва уловимо ведёт головой, типа не рыпайся. Нужна только Агата. Наверное, в этом была какая-то логика. Сделать из соучастника заложника — хреновая идея, знаю чересчур много. Но это рождало другую проблему.

Агата вцепилась в меня намертво, и даже если бы я доверил её Греху, она бы ни за что не отпустила. Уговорить её, напуганную, нереально. Отрывать её от себя насильно я не позволю. И Грех наверняка считал это у меня во взгляде, потому что длинно выдохнул и опустил плечи.

Несмотря на свой ублюдский характер, отбитую башку и скотское отношение ко всем, Агату он никогда не обижал. Забрал, и то под тупым предлогом вечеринки. Агата вон защищала его. Не знаю, смог бы Грех исполнить то, чем угрожал мне. Если бы не Рифма, раздел бы передо мной Агату? Да хер его. Вполне. Но сейчас почему-то казалось, что Агата — его единственный тормоз.

Но одно дело Грех, на его глазах она выросла, и он мог проявить к ней сочувствие. Другое — Серб. Его не волновало, какому испытанию подвергнется детское сердце моей сестры. Он — та самая загнанная в угол крыса, которой терять уже нечего.

— Чё ты возишься с ними?! — Серб локтем толкает Греха и кивком показывает занять его место. — Смотри за девкой, раз разобраться не можешь! Серб сам сделает.

И он уверенно тянет лапу к капюшону Агаты, собираясь выдернуть её из-под моей руки. Я реагирую молниеносно, задвигаю визжащую Агату за спину. И тут же напарываюсь на дуло автомата.

Щелчок. Хлопок. Я не успеваю моргнуть. Потом уже доходит, что это был выстрел. В ушах звенит от чьего-то пронзительного крика. Жду, когда накроет болью или тьмой, но…

Серб, как подкошенный, заваливается на меня с выпученными глазами. Я рефлекторно отступаю, чувствую спиной Агату и даже успеваю подумать, что её рука крепко сдавливает мои пальцы.

Опять щелчок. Хлопок. Но тьма и боль всё ещё не забирают меня. Нас обстреливают? В меня не попали? Агата и Рифма. Нужно их спрятать! Увести!

Мысли, как полудохлые мухи в закрытой банке, вяло долбятся в стенки черепа, но я ни одну не могу ухватить. Поднимаю взгляд на Греха. Он отчего-то лыбится, направляя на меня пистолет. Или не на меня? На Серба! А второй выстрел?

Нахожу Рифму. Она закрывает рот ладонями и смотрит с ужасом мне в глаза. Но стоит, не падает. Крови не вижу. Твою мать, хорошо. С ней всё хорошо.

Гонимый адреналином и инстинктами, в один шаг подступаю к Рифме, Агату тяну за собой. Обеих толкаю за Ниву. Они падают в слякоть, а я, кажется, даже извинился. Время превращается в жвачку, хотя на деле это заняло у меня не больше пары секунд.

Хлопок. В спину под лопатку что-то ударяет с такой силой, что я теряю равновесие и падаю на колени рядом с девочками. Они визжат, и Рифма прижимает к себе Агату, натянув капюшон ей на глаза. Бронежилет второй раз спасает меня от пули. Но прилетело нехило, не удивлюсь, если треснули кости.

— Рус… — Рифма впервые называет меня сокращённо, отчего я улыбаюсь. Блядь, как идиот улыбаюсь, а сзади опять раздаётся хлопок.

Сбоку, возле капота Нивы, мелькает тень. Что-то грузно приземляется в размякший от дождя снег. Развернувшись, вижу одного из старших. Он держится за бедро и выплёвывает маты, как из пулемёта. Краем сознания начинаю понимать, что случилось, но ещё не укладываю это в голове. Всё воспринимается какими-то стоп-кадрами.

— Ты чё сделал?! — отражается от заброшенных стен больницы чей-то крик. Но он заглушается механическими приказами громкоговорителя.

Щелчок. Значит, будет выстрел. Блядь.

Налетаю на старшего, остервенело впечатываю кулак ему в рожу и отнимаю автомат. За мгновение до того, как из-за капота выскакивает второй. Тот, что с шарфом. Он наставляет оружие на меня, я лишь успеваю крикнуть девочкам, чтобы спрятались.

Тут из-за машины выныривает Грех и, обхватив старшего за пояс, валит его на землю, отведя от меня дуло автомата. Пуля отстукивает по Ниве поверх моей головы, а девочки визжат ещё громче.

— Стреляй! — хрипит Грех, борясь со старшим и удерживая оружие так, чтобы оно было направлено в небо.

Где-то поблизости вопит громкоговоритель. Поднимаюсь на колени и вскидываю автомат, прицеливаясь ублюдку в ноги. Хлопок-хлопок-хлопок. Будто бы не рядом, но на самом деле очень близко. Вибрация и покалывание в пальцах дают понять, что я всё-таки выстрелил. В человека.

Твою мать.

Грех, пользуясь моментом, забирает автомат и добивает орущего от боли старшего выстрелом в голову. Скатывается с него в снежную грязь и сипло смеётся, напоминая себя-психопата, каким я привык видеть его в последний год.

— Пиздец, — комментирует он, давясь хохотом. — Я уж думал, ты…

— Рус! — пронизанный ужасом голос Рифмы полосует по нервам, точно заточенное лезвие.

Глаза Греха округляются, он больше не смеётся и смотрит куда-то мне за спину. Где-то там, возле переднего колеса Нивы, валялся второй, которому я вмазал, но не убил. И девочки…

— Эй! — рявкает Грех, взмахом показав мне пригнуться.

Падаю на землю и перекатываюсь ближе к машине, почти под ноги оклемавшемуся ублюдку. В поле зрения появляется его разъярённая рожа. Он возвышается надо мной в полный рост, но смотрит не на меня. Целится в Греха. Рифма что-то выкрикивает. Краем глаза замечаю, что она вскакивает на ноги и уводит за собой Агату подальше от Нивы. Куда-то на яркий мерцающий свет от фонариков и звуки голосов.

— Суки, — шипит старший и нажимает на спусковой крючок.

Мы делаем это втроём одновременно — я, Грех и он. Раздаётся целая серия хлопков. Уже не соображаю, кто куда палит. А когда пули начинают долбить по металлу и кирпичным стенам гаража, понимаю, что в нашу перестрелку включились полицейские. Старший рухнул навзничь передо мной. Не успеваю посмотреть, что с Грехом, потому что по хребту чем-то ударяют, заставляя уткнуться мордой в липкий снег.

Ботинки мешают кровь с грязью перед глазами. Слышу чёткие, выверенные приказы:

— Оружие в сторону!

— Руки за голову!

— Лежать и не двигаться!

Кто-то мыском ботинка выбивает у меня автомат. Среди кожаных мужских берцев разглядываю коричневые женские полусапожки. Рифма! Хочу приподняться, но в висок упирается ледяное дуло, а на спину давят ногами.

— Лежать!

— Нет! Он тоже заложник! — Рифма говорит это твёрдо, даже строго, а потом восклицает: — Алекс!

— Ты не ранена? — спрашивает у неё он. Рифма ничего не отвечает, и у меня в груди на мгновение замыкает. Но Алекс говорит: — Хорошо. Сколько человек в заложниках?

— Не… не знаю. Только мы втроём, кажется. Я больше никого не видела. Алекс, ради бога, скажи им!

Он ничего не говорит, но давление на спину прекращается. Потом меня рывком переворачивают лицом вверх, и я встречаюсь взглядом с чёрными глазами Алекса под стеклом защитного шлема. За ним ещё пара человек в касках с автоматами и моя Рифма. Растрёпанная, раскрасневшаяся и безумно красивая.

— Агата? — спрашиваю у Алекса, и он мгновение мешкает. Потом, видимо, понимает, о ком я.

— Девочка с медиками. Руки подними перед собой, — я слушаюсь, и Алекс закрывает на моих запястьях наручники. Оценивающе рассматривает меня и щёлкает пальцами: — Носилки подготовьте. Повезём в краевую. Что с остальными? — это он спрашивает уже у своих напарников.

— Да пять двести, походу. Ребята говорят, не донесут даже до скоряка, — раздаётся у меня над головой, и я приподнимаюсь. Алекс надавливает мне на грудь рукой, не разрешая двигаться.

— Слушай, дай мне сестру увидеть, — прошу его и демонстрирую наручники. — Никуда же не денусь. А она там с ума сходит. Просто поговорю при тебе, пусть увидит, что я в порядке.

— Не положено, — отрезает Алекс.

К нам подходят медики с носилками, в четыре руки укладывают меня на них. А я совсем не чувствую боли в простреленном плече, будто нет никакого ранения. Рифма под протесты Алекса склоняется надо мной и шепчет:

— Я буду с ней, не волнуйся. Мы поедем за тобой, — она губами прикасается к моим, и на вкус этот поцелуй слаще самых спелых ягод. — Я люблю тебя.

— Люблю, — успеваю выдохнуть, и Алекс отводит её от носилок.

Меня поднимают, и я теперь могу разглядеть чуть больше. Справа ближе к гаражу лежат в ряд четыре чёрных мешка, а пятый застёгивают. И в те секунду, что меня проносят мимо, я рассматриваю бледного Греха с кровавыми разводами на лице и шее. Мне чудится, будто он всё ещё ухмыляется. Безумно, как всегда.

Несколько часов назад я представлял, как убиваю его. И наверняка бы убил, имей такой шанс. Так сильно, мать его, я возненавидел сукина сына. А сейчас, увидев его мёртвым, отчего-то в голову лезут не воспоминания из гаража, а те, другие. Где нам по пятнадцать-шестнадцать, и Грех подбивает меня на какую-то дурость. Как всегда. Мы сидим на заброшенной стройке, курим одну сигарету на двоих и планируем, как в этот раз подольше прятаться от ментов, которые ищут Греха, чтобы вернуть в детский дом.

Уткнувшись взглядом в сереющее предрассветное небо, испытываю странное чувство потери. Не больно, нет. Но как-то пусто. Грех в последний момент выбрал меня? Выстрелил в Серба, спасая мою шкуру, и наплевал на то, что эту выходку ему не простят. Наплевал на свою свободу. Вспомнил, что мы всё-таки были друзьями? Там, далеко в прошлом, когда он ещё не сколотил банду, а я не улетел в Америку. Грех отшучивался, типа я скот и кинул его из-за бабы. Но, видимо, в этих шутках крылась обида. Может, поэтому он жестил со мной и старался уколоть побольнее. Потому что у него тоже что-то болело.

Сраный Грех. Долбаный ублюдок и отмороженный псих. Но я, кажется, ни с кем не дружил ближе, чем с ним. И я пока не могу разобраться, насколько мне «не больно».

— Рус!

Голос сестры возвращает мои мысли в реальность. Поднимаю голову и вижу её возле машины скорой помощи в окружении врачей. Агата вырывается из рук медсестры и несётся к носилкам. Перед ней тут же вырастают мои надсмотрщики и Алекс собственной персоной.

— Не будь ты мудаком! — огрызаюсь на него, когда он тормозит Агату. — Ну, пожалуйста.

Он испепеляет меня взглядом, но, видимо, слёзы Агаты и жалобная просьба Рифмы действуют на него смягчающе. Алекс, хмыкнув, кивает своим бугаям и отпускает Агату. Она обнимает меня, практически повиснув на носилках.

— Успокойся, Агатик, я в порядке, — перебираю её короткие волосы в пальцах. — Позвони папе, скажи, что с тобой всё хорошо.

— Я поеду с тобой!

— Конечно, поедешь. Но будь со Стеф. Со мной в машине нельзя.

— Но почему? — Агата обнимает меня крепче, и я морщусь от болезненных ощущений. Наверное, адреналин больше не притупляет их.

— Потому что со мной и так много народу. Увидимся в больнице, ладно? Стеф, — я жестом прошу её забрать Агату.

Сестра нехотя выпускает меня из объятий и сразу же прячется в руках Рифмы, которая нежно прижимает её к себе. Рифма ободряюще улыбается мне, а я ей, и Алекс велит погрузить меня в машину. Он и ещё один спец залезают следом, а девочек уводят в другую машину.

По дороге на меня накатывает невыносимая усталость. Дико захотелось спать. Местами я, наверное, отлетал, но от громких звуков сирены иногда выныривал обратно.

В больнице вокруг меня суетится целая бригада. Рифму с Агатой я так и не увидел. Врачи в срочном порядке готовят меня к операции. Не пытаюсь что-то выяснять, глаза слипаются. По обрывкам фраз делаю выводы о своём дерьмовом состоянии. Нахожу это до абсурда забавным. По-моему, я даже заржал, когда расслышал что-то об обильной кровопотере. Умереть в операционной, когда всё уже закончилось, охренеть как обидно.

А потом яркий свет, наркозная маска, и я проваливаюсь в чёрное ничто.