Глава 28. Это не твоя вина

Рус

Какого хера это было? Хм. Вопрос по делу, но отчего-то он меня злит. Алекс сканирует взглядом мою физиономию, наверное, рассчитывая по малейшим мимическим признакам распознать ложь, но вот незадача: врать я не собирался. Ещё там, в гараже инфекционной больницы, когда Грех раздевал передо мной Рифму, я для себя всё решил.

Теперь же, когда пришло время отвечать за сделанный выбор, мне не было страшно. Я даже не испытывал вину за то, на что пошёл ради девочек. Что, Алекс поступил бы иначе? Не сомневаюсь. Стоит весь из себя такой правильный, воплощение сраной морали. Только не его младшая сестра была в заложниках. Не он смотрел, как его язвительную сучку раздевает отбитый на всю голову Грех. Не к ней Грех полез в штаны. И не она рыдала у него на глазах, дрожа от ужаса.

Не был бы я под капельницей — встал бы и вломил Алексу за претензии.

— Ты чё услышать хочешь? — рычу ему, не поведя бровью. — У тебя там долг какой-то? Долбаный блюститель закона, деловой такой. Вот иди, мать тебя, и разбирайся, какого хера это было. Я за всё отвечу, но не перед тобой.

Алекс продолжает молча пялиться на меня, а потом почему-то усмехается. Горько как-то.

— Ты напоминаешь мне кое-кого. Он тоже сначала пылил, потом думал. Я здесь не для того, чтобы тебя закапывать, ты с этим сам прекрасно справился, — Алекс отходит к окну и пальцем сминает полоски жалюзи, разглядывая что-то на улице. — Хорошие люди погибли. И я хочу знать, какую роль ты в этом сыграл. Раз собрался отвечать перед их семьями, то тебе и мне один на один ответить не трудно.

Он не поворачивается ко мне лицом. Но я уверен, что Алекс вслушивается в каждый мой вдох и анализирует.

— Я сделал всё, что мог, — говорю ему в спину. — Шустрый не стрелял в людей. Я тоже. Но это, очевидно, никак не влияет на ситуацию.

— Я видел, что ты отвёл автомат, — Алекс оборачивается на меня.

Теперь я ухмыляюсь. Так и подмывает спросить: «Не надо было?». А вообще забавно получается: я от него отвёл пули, а он меня подстрелил. Чем не насмешка судьбы? Алекс, видимо, хочет что-то услышать, но я не знаю, что сказать. Поэтому выжидающе смотрю на него, а он, хмыкнув своим мыслям, продолжает размышлять:

— Просто интересно, о чём ты думал, когда окунался во всё это дерьмо весь последний год, — Алекс задумчиво склоняет голову набок. — Допустим, с ограблением я понял. Стеф рассказала, чем тебя мотивировали. А всё остальное? — он начинает загибать пальцы: — Семь приводов за разбой и нарушение общественного порядка. Четыре кражи в особо крупном размере. Порча имущества, избиения, вымогательства. Ты же из нормальной семьи. Отец — важная шишка, владелец завода. Мать — директор филармонии. Сам учился в Америке, диплом с большим почётом.[1]

— Вот только в семью мою не лезь, — огрызаюсь я, чувствуя, как притуплённое наркозом сознание откликается на болезненную тему. Пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Всё-то он знает!

Алекс подходит ближе, игнорируя моё предупреждение:

— Да и хер бы с тобой. Рано или поздно всё равно бы оказался за решеткой или сдох в бандитских разборках. Тебе ж насрать на себя. Но, видишь ли, в чём проблема, — он садится на край койки и смотрит мне в глаза, кивком указав на дверь: — Вон там собрались люди, которым на тебя не насрать. И почему-то каждый из них уверен, что ты — жертва обстоятельств. Даже твой отец так считает, который вбухал в тебя бабла немерено, подчищая историю твоих похождений. А ещё там стоит девушка, очень хорошая и однажды обиженная таким же муднем, как ты. И она со слезами просила поговорить с тобой и разглядеть в тебе что-нибудь нормальное. То, ради чего я мог бы положить хрен на совесть и да, на свой долг.

«И как? Разглядел?», — вертится на языке острота, но я вовремя прикусываю его и медленно выдыхаю. Если Алекс здесь не для того, чтобы меня закапывать, значит, и беседу начал не для того, чтобы довести.

Хотя на самом деле его слова проходятся бульдозером по моей браваде. Я и без него в курсе, сколько всего наворотил. Мои ошибки отразились на самых близких, и теперь с этим надо было как-то жить. Как-то помочь им через это пройти.

Твою мать. Если для того, чтобы Алекс оградил мою семью от судебного кошмара, мне нужно самому себя закопать и добавить звёздочку на его погоны, я готов назваться хоть организатором ограбления. И потому как можно спокойнее говорю:

— Не знаю, что ты разглядел. Но если можешь как-то помочь моим близким, просто скажи, что от меня нужно. Я не так много знаю и скрывать ничего не собираюсь. Пусть им не трепят нервы, а я сделаю для следствия всё, что потребуется.

Алекс долго изучает меня взглядом и молчит. Уже начинает казаться, что сейчас он достанет из кармана наручники и прямо с больничной койки потащит меня в полицейский участок. Однако Алекс, вздохнув, ровно отвечает:

— Всё, что я разглядел, не имеет ничего общего с тем, что ты пытаешься из себя изобразить.

— А ты психолог, что ли? — всё же не удерживаюсь от иронии.

— Я следак. Моя работа — отлавливать конченных выродков. Я видел десятки их лиц, слышал сотни оправданий и угроз, — он встаёт с койки и направляется к двери. Остановившись возле неё, оборачивается. — Ты не выродок, хоть и мудень редкостный. И тебе повезло встретить того, кто захотел рассмотреть в тебе что-то хорошее. Её глазами ты другой. Но если эта девочка из-за тебя пострадает…

— Эта девочка — моя забота, — перебиваю я с раздражением. — Ещё вопрос, из-за кого она пострадала больше. Сними уже белое пальто. И забудь нахрен, что она когда-то была за тобой.

Алекс, хохотнув, кивает мне:

— Да, характером ты всё-таки очень напоминаешь одного моего близкого человека. В общем, так. Я сейчас выйду за дверь и забуду, что видел тебя на перестрелке. Считай, это «спасибо» за отведённый от меня и моих людей автомат. И за то, что сделал для Стеф, — пока я перевариваю то, что Алекс собирается сделать, он как ни в чём не бывало объясняет дальше: — Ты никому и никогда не скажешь, что участвовал в ограблении. Ты — заложник. Такой же, как твоя сестра и Стеф. Остальное обсудим позже, когда у меня на руках будут материалы дела и записи с регистраторов. Стеф и Агату я научу, что говорить.

— На записях же меня будет видно, — ушам не верю, что мы вообще это обсуждаем.

Он что, собрался мне помочь? Просто так и без денег моего отца? Или тот всё же отвалил за меня неплохую сумму, а Алекс корчит из себя благодетеля?

— Не будет, — чеканит Алекс. — Я проверю, есть ли крупные планы с твоей физиономией. Регистраторы на сопровождающих машинах снимают передний план. Нива была в хвосте колонны и в съёмку инкассаторского фургона, уверен, не попала.

— Стой-стой, погоди, — привстаю в койке, оперевшись на здоровую руку. — Но я же… меня могут сдать другие из банды.

— Слова уголовников против свидетельских показаний мало что решат — это раз. А два — ты правда думаешь, что кто-то из них специально вылезет, чтобы тебя, такого важного, засадить и самому следом отправиться?

Качаю головой. В чём-то Алекс, возможно, прав. Я птица не того полёта, чтобы верхушка пошевелила задницами. Про меня могут даже не знать.

Помолчав немного, осмысливая новый виток нашей беседы с Алексом, спрашиваю:

— Деньги, выходит, забрали?

— Забрали, но далеко с ними не уедут. Город оцеплен, трассы, вокзалы и аэропорт перекрыты. Машины досматриваются. Это мышеловка и вопрос времени, когда она захлопнется.

Алекс уже собирается выйти, как вдруг в голове щёлкает кое-что ещё.

— Стой. А что будет с телами из инфекционки?

— В плане? — Алекс с подозрением прищуривается.

— Ну, что у вас в конторе с ними сделают? Меня интересуют конкретно два.

— Та-ак, — он чешет бровь и вздыхает. Наверное, уже жалеет, что вообще ввязался в это. — Если не найдётся родственников, их захоронят по решению городской администрации на кладбище в специальном месте.

— А я могу быть вместо родственника? У одного из них… Короче, могу или нет? — вдаваться в подробности мне показалось не так важно.

— Думаю, мы как-нибудь решим этот вопрос. Ты лучше думай сейчас о себе и тех, кто за дверью.

— Стой, — снова мешаю ему уйти и по тяжкому вздоху Алекса соображаю, что начинаю его напрягать. Но я должен сказать: — Спасибо. Правда, спасибо. То, на что ты идёшь… Я понимаю, чего это может стоить тебе.

— Заткнись, пока не передумал, — Алекс выдавливает мне подобие усталой дружеской улыбки и, кивнув, выходит из палаты.

А внутрь маленьким вихрем залетает Агата в моей парке. Она аккуратно забирается в постель, головой в капюшоне укладывается у меня на животе и несильно обнимает.

— Ну, куда ты полезла в грязных вещах, — ворчит вошедший следом за сестрой отец. Обычно он одет с иголочки, причёсан, борода ровно подстрижена. А тут словно бухал пару дней, не просыхая. Весь осунувшийся и мрачный, будто вернулся с похорон матери. Рявкает на сестру: — Агата, встань!

— Не надо, — отрезаю чуть резче, чем хотел. Отец цокает языком, но не возражает мне, хотя по его лицу отчётливо видно недовольство. Погладив сестру по капюшону, тихо спрашиваю: — Как ты, Агатик?

— А ты? — так же шёпотом отзывается она и обнимает меня чуть крепче.

Становится очень спокойно. У Агаты всегда как-то получалось тушить мою злость или волнение.

— Я в порядке, — стараюсь, чтобы голос звучал бодро. — Чего ты не снимешь парку? Не жарко?

— А вдруг ты бы мне её больше не надел? Я бы сняла, замёрзла, а ты бы мне её не надел, — она приподнимает голову и глядит на меня своими грустными глазищами, отчего вдоль позвоночника ощущаю холодок.

Уже такая взрослая, проницательная, и не обманешь, как в детстве. А вот сейчас спрашивает, как маленькая. Что-то похожее я слышал от неё восьмилетней, когда умерла мать. На похороны её не взяли, отец позже позвал психолога и в его присутствии объяснил, что мамы больше нет. Агата не плакала, лишь повернулась ко мне и спросила: «Она больше совсем не придёт?». Вот как-то так для меня прозвучал её вопрос о парке.

— Куда бы я делся, Агат. Надел бы, конечно. Вы домой не уезжали, что ли? — это я уже спрашиваю у отца. Однако отвечает мне Агата:

— Какой домой? Ты совсем уже? Я отсюда без тебя не уеду!

— Что это ещё за новости, — усмехаюсь и дурашливо дёргаю Агату за капюшон, натянув мех ей на лицо. Она сопит, как ёжик, пытаясь от меня отмахнуться. — Какие-то совсем тупые отговорки от школы, Агат. Ты же не хочешь запороть свою золотую медаль?

— Я не хочу потерять тебя! — выкрикивает Агата через мех, устав бороться с капюшоном. Она обречённо ложится обратно мне на живот и больше не сопротивляется. — Я уеду, и что? Они тебя заберут? А что я буду делать? Нет, не поеду.

— С чего ты взяла это? — приподнимаю капюшон и легонько щёлкаю её по носу. Отец шумно вздыхает.

— Ну, потому что я слышала, что говорил следователь. Что ты преступник и всё такое…

— Агат, — мягко начинаю я. — Всё нормально будет, обещаю. Никто меня не заберёт. Поезжай домой с папой, вас же отпустили? Выспишься, отдохнёшь, а завтра приедешь. Хорошо?

— Точно обещаешь? — бурчит она из-под меха. — Тебе это следователь сказал?

— Точно обещаю.

Немного подумав, Агата всё же верит и сползает с койки, отбросив капюшон. Улыбнувшись, наклоняется и целует меня в щёку.

— Ладно. Пойду позову Стефу.

Она, определённо повеселев, прошмыгивает мимо отца и испаряется за дверью. А мы остаёмся с ним один на один. Впервые видимся со дня рождения Агаты и, признаться, я бы и дальше не хотел его видеть.

Отец прожигает меня угрюмым прямым взглядом и молчит, стоя у дальней стены со скрещенными на груди руками. Я тоже смотрю на него в упор, ожидая привычных упрёков. Когда тишина становится невыносимой, я сдаюсь и бросаю ему:

— Ну, давай. Скажи, что думаешь обо мне. Полегчает.

Отец слегка дёрнул бровью. Больше ничего. И его молчание отчего-то распаляло меня сильнее. Казалось, он давно уже разочаровался во мне настолько, что сейчас, когда мне грозил реальный срок, его не должно было это волновать. Я не должен его волновать. Тогда кого хрена он сторожится, рисуя обеспокоенного родителя?

То ли дело было в накопленной злости вперемешку с чувством вины, что втянул девочек во всё это, то ли в ещё не отпустившем рассудок наркозе, но меня понесло дальше:

— Чего молчишь? Скажи, что это я, сучонок, виноват в том, что случилось с Агатой. Я же настоял на обычной школе. Из-за меня она попала к отморозкам. Это я её не уберёг. Ну, давай, — вызывающе вскидываю подбородок, — не молчи. Скажи, что заебался вытаскивать меня из передряг.

Отец отлипает от стены и медленно направляется к койке, не сводя с меня мрачного взгляда. Что, врезать хочет? Или просто послать? Да наплевать.

— Не из-за тебя ли моя жизнь превратилась в это? — рычу на него, вжимаясь теснее в спинку кровати, будто эта опора поможет мне выстоять против отца. — Чё ты смотришь на меня так? Я ни о чём тебя не просил в этот раз. Можешь просто уйти. Занимайся своими важными делами, помирись с Оксаной и трахай её дальше. Вообще плевать, чем ты займёшься, только оставь меня в покое и уйди.

Отец теперь возвышается надо мной, как исполинское каменное изваяние, с застывшей на лице непонятной эмоцией. Гнев? Презрение? Ненависть? Что это, мать его, за эмоция?! Протягивает руку ко мне и… поправляет смятое Агатой одеяло.

— Это не твоя вина, а моя, — шелестит он, едва двигая сухими губами.

От тяжести отцовской руки, задержавшейся на моей груди, воздух в лёгких будто застревает. В ступоре гляжу на его бледное лицо и никак не могу сообразить, что происходит. Отец абсолютно точно трезвый. Эти слова не продиктованы алкоголем. Он отдаёт себе отчёт в том, что говорит.

— Я так испугался, что потеряю тебя, — бормочет он, всё ещё не убирая руки. — Тебя и Агату. Я бы не смог с этим жить. Но я только сейчас до конца понял, что начал терять вас задолго до этого дня.

— Пап…

— Я не знаю, что сказать, кроме «прости», — он смотрит мне в глаза. — Ты имеешь полное право ненавидеть меня, я заслужил. Но дай мне хотя бы попробовать быть тебе если не отцом, то союзником. Я на твоей стороне.

Что-то в этот момент надламывается внутри меня. То, что пять лет крепло, нарастало и твердело. То, что не давало идти вперёд и постоянно тащило грузом на дно. Я смотрел на отца, он на меня, а его рука всё так же лежала у меня на груди, воссоздавая заново что-то утраченное нами обоими.

— Я тебя не ненавижу, — говорю и одновременно прислушиваюсь к собственным чувствам.

Нет, я не соврал. Вопреки всему, что между нами было, я так и не смог по-настоящему возненавидеть отца. Потому что где-то в глубине души по-прежнему хотел оставаться его ребёнком.