Глава 29. И сердце по новой сошьют

Стеф

Алекс выходит из палаты, и я сразу понимаю по его взгляду, что он настроен благосклонно. Агата и Виктор Алексеевич тут же спешат к Руслану, а меня Алекс придерживает за плечо.

— Постой, — заметив, как я в предвкушении глянула вслед семье Святых, он поясняет: — На пару слов.

— Пожалуйста, скажи, что поможешь, — складываю ладони в умоляющем жесте.

— Разберёмся. Нужно, чтобы ты завтра приехала в отдел и дала официальные показания, — Алекс смотрит на наручные часы: — Позвони мне утром часов в семь. Встретимся и обсудим то, что ты должна будешь сказать.

— Хорошо, поняла. Алекс, — встаю на носочки и тянусь обнять его, — спасибо!

— Пока ещё не за что, — он мягко обнимает меня в ответ.

Потом Алекс уходит, а я нерешительно топчусь перед дверью в палату. Наверное, нужно дать время побыть Руслану со своей семьёй наедине. Я не чувствовала себя лишней, но отчётливо понимала, что некоторые моменты должны быть пережиты только в кругу родных. И этот момент как раз из таких.

Сев на скамью возле палаты, я беру один из трёх стаканчиков с кофе и грею пальцы о горячий картон. Виктор Алексеевич принёс кофе незадолго до того, как медсестра сообщила, что Руслан очнулся от наркоза. Здесь же стоят пакеты с вещами из магазина, которые помощник Виктора Алексеевича привёз в больницу для нас с Агатой. Сверху на пакетах лежит мой запачканный пуховик.

— Ты чего здесь сидишь? — Агата осторожно касается моей спины. — Пойдём.

— Агат, ты в порядке? — спрашиваю я, подняв на неё глаза. Она нахмуривает брови и, отодвинув подставку с кофе, садится рядом.

— Не знаю. Наверное. А ты?

Вместо ответа я кладу голову ей на плечо, а она набрасывает на меня руку с длинным рукавом парки и прислоняется щекой к моей макушке. От Агаты слабо пахнет одеколоном Руслана вперемешку с табаком и мокрым мехом. Этот запах сейчас кажется мне самым приятным на свете.

Мы так и сидим, обнявшись. Почему-то я уверена, что там, за дверью палаты, происходит что-то очень важное для Руслана и Виктора Алексеевича. И мне не хочется этому помешать.

Однако Виктор Алексеевич вскоре сам выходит, и невооружённым глазом заметно, как он воспрянул. В груди разливается тепло. Значит, я правильно сделала, что дала им время. Несмотря на то, что мы с Русланом никогда напрямую не обсуждали его отношения с отцом, я всё же понимала, что застарелая обида не давала ему душевного покоя. Может, теперь станет лучше?

— Агат, попрощайся пока, а я поговорю со Стефой, — Виктор Алексеевич пропускает её в палату, а сам садится на освободившееся место. — Ты же останешься в больнице?

— Останусь, не волнуйтесь, — подтверждаю с готовностью.

— Хорошо, спасибо, — он устало улыбается и указывает куда-то в сторону выхода из реанимационного отделения. — Я договорился насчёт двухместной палаты, так что сможешь нормально отдохнуть. Утром мы вернёмся с Агатой, привезём вещи для Руслана. Тебе что-то нужно?

— Ничего, не беспокойтесь. Утром я как раз должна съездить в отдел на дачу показаний, но потом сразу вернусь.

— Я очень рад, что Руслан встретил тебя. Ты помогла ему сделать правильный выбор, — неожиданно говорит Виктор Алексеевич с теплотой. Растерявшись, даже не отвечаю ему, но Виктор Алексеевич качает головой, как бы говоря «спасибо». Агата выходит из палаты, и он, приобняв дочь за плечи, ласково спрашивает у неё: — Нам нужно кое-куда заехать, ты не против?

— А куда? — Агата явно не воодушевилась. — Надеюсь, не на твою работу?

— Нет. Помнится, ты хотела завести домашнее животное, — Виктор Алексеевич хитро прищуривает глаз. — Что скажешь насчёт собаки? Руслан сказал, одному хорошему псу нужен новый дом.

Агата округляет глаза, а потом подпрыгивает на месте.

— Пап, не шутишь? Ты же против шерсти и всего такого…

— Ну, мы что-нибудь придумаем. Может, рассмотрим вольер? — с притворной мольбой предлагает Виктор Алексеевич, но, когда Агата активно мотает головой, сдаётся: — Ладно. Но возить этого медведя по зоосалонам будешь сама. И выгуливать!

Попрощавшись со мной, они уходят, а я немного мешкаю перед дверью, прежде чем толкнуть её и войти. Руслан полулежит в койке и глядит на меня с улыбкой. В ореховых глазах плещется радость. Вафельное тонкое одеяло не прикрывает грудь и плечи, и татуированные крылья, которые так нравятся мне, практически не видно под бинтами. Лишь кончики перьев на предплечьях, переходящие в руны.

— Обнимешь, Рифма? — Руслан отводит здоровую руку в сторону, приглашая в объятия.

Я тут же бросаю пакет с купленными для меня вещами, пуховик и подбегаю к Руслану. Осторожно сажусь на край кровати и склоняюсь, чтобы поцеловать его в губы. Потом зацеловываю лоб, щёки, подбородок и нос, приговаривая, как сильно люблю.

— Люблю тебя, Рифма, — простанывает Руслан мне в губы. — Охренеть как люблю. Ты в порядке, девочка моя? Ничего не болит?

— Ничего, — я улыбаюсь и укладываю голову ему на живот, заглядывая в глаза. Он находит мою ладонь и сжимает. — Рус?..

— М-м?

— Хочешь кое-что послушать? Я сочинила, пока ждала, когда ты проснёшься.

— Конечно, — он поглаживает тыльную сторону моей руки большим пальцем, и я зажмуриваюсь от удовольствия.

Руслан, не выпуская моей ладони, приподнимает руку и проводит пальцем по моей щеке. Шёпотом говорит:

— Очень красиво, Стеф. Моё сердце ты уже сшила.

Целую его костяшки и так же шёпотом отвечаю:

— И ты… Ты тоже сшил моё.

***

Тем вечером мы смогли уснуть лишь за полночь. Всё говорили и говорили. Обо всём, что случилось и о том, что будет дальше. В палате, которую оплатил Виктор Алексеевич, была душевая комната и плазменный телевизор. Пока я купалась и переодевалась в чистые вещи, Руслан листал новостные каналы. Когда вышла из душевой, он сразу выключил телевизор и поманил меня к себе в койку, шутливо пообещав не приставать. Хотя я и так знала, что ему хочется вовсе не жарких ласк, а нежных касаний руками и ощущения, что вот она я. Прямо здесь, рядом.

Утром на федеральных каналах об ограблении показали небольшой репортаж, а вот на местных новость заняла весь прайм-тайм и оставалась главной повесткой ещё не один день. Общественности сообщилось о троих погибших полицейских, всего восьмерых убитых преступниках и пятерых задержанных при попытке бегства. Сбежавших поймали через сутки после ограбления, когда они пытались пересечь Керченскую паромную переправу вместе с деньгами.

Мы с Агатой и Русланом дали показания. Алекс подготовил нас к вопросам следствия и помог проработать версию, чтобы случайно не выдать маленькую ложь во благо. Начался долгий судебный процесс с постоянными явками и следственными экспериментами.

Но всё это неважно. Как бы трудно не приходилось сейчас, я совершенно точно знала, что ещё никогда не была так счастлива.

Рус

Меня выписали из больницы через неделю. Хотели оставить ещё на одну, но я отказался — тошнило от унылых белых стен и горького запаха лекарств. Первое что я сделал после выписки, это поехал к Антонине Павловне, бабушке Шустрого. Пока валялся в больнице, отец по моей просьбе организовал похороны и взял на себя все расходы. Сами похороны Шустрого я пропустил, заехал уже к нему на могилу вместе с Рифмой.

Антонина Павловна сильно сдала, прибавила сразу десяток лет. Лично я видел её впервые, но у Лёхи в квартире были фотографии. Когда мы пришли к ней с Рифмой и сказали, что дружили с Шустрым, она просветлела, засуетилась и накрыла небольшой стол. Позже я ещё не раз навещал Антонину Павловну, следил за тем, чтобы у неё были нужные лекарства и продукты. Взял с неё слово звонить мне, если что-то понадобится. Конечно, заменить ей внука я бы никогда не смог, но я пытался сделать всё, чтобы ей было легче пережить утрату.

Не без помощи Алекса Антонина Павловна осталась в стороне от судебных разбирательств. За это я благодарен ему особенно. Я вообще, твою мать, был обязан ему по гроб и не представлял, как отдать этот долг.

А вот похороны Греха я уже организовал сам. На них не было никого, кроме меня и Агаты. Рифма хотела быть рядом, однако я прекрасно понимал, кем для неё являлся Грех. И совсем не желал, чтобы она хоть на секунду окунулась в болезненные воспоминания, которых Грех оставил ей немало.

Агата тяжело переживала смерть Греха. Долго плакала, когда узнала, что он погиб в тот день. Удивительно, но для неё Грех оставил лишь хорошие воспоминания. Возможно, что только для неё одной. В этом была какая-то ирония. Грех, который выжигал вокруг себя всё и всех, сохранил для моей сестры добрую память о себе.

А в остальном… жизнь пошла своим чередом, за исключением регулярных походов в суд. Мы съехались с Рифмой, сняли квартиру поближе к центру города. Послушав меня и своего психолога, она всё же решила заняться сборником стихов. Ходила окрылённая, делилась рабочими процессами и макетами, а я поддерживал её во всём.

Сам ушёл со старой работы и… Чёрт, никогда бы не подумал, но влился в компанию отца. Мы по-прежнему сохраняли ровные, местами натянутые отношения, однако в них уже не было убивающей холодности. Отец подал на развод с Оксаной сразу после того, как провёл тест на отцовство. Конечно, ребёнок оказался не от него.

Оксана, впрочем, не пыталась препятствовать бракоразводному процессу, даже на раздел имущества не претендовала. Возможно, сообразила, что всё равно ничего не получит. А, может, она правда нашла свою любовь и наконец успокоилась. Я тоже отпустил её.

Ближе к середине лета встретил Клыка и Отвёртку на вокзале, когда мы собрались с Рифмой и общими друзьями на море. Клык шарахнулся от меня, как от огня, и мы все сделали вид, что незнакомы. Не знаю, был ли он ещё в розыске по делу Алекса, или на него забили хрен до поры до времени. Да и знать, если честно, не хотелось. С той жизнью я распрощался навсегда.

Впереди меня манила новая жизнь. Сидя в электричке напротив Рифмы, я выводил пальцем узоры на её коленке, к которой прилип золотистый загар. Она положила босые ноги на меня и что-то сосредоточенно писала в своём блокноте. Друзья обсуждали пляжи, выбирали, на какой лучше пойти, чтобы было поменьше народу.

А я… Я любовался, как солнце путается в пшеничных волосах Рифмы, развевающихся от ветра из окна. Завороженно смотрел, как она потягивает через трубочку газировку, в которой млеют кусочки льда и листья мяты. В голове у меня самого закрутились изящные рифмы о летнем свете, песчаных дюнах и морском бризе.

Но вот моя девочка поднимает на меня глаза-туманы, и я напрочь забываю, о чём думал мгновение назад. Потому что она улыбается и одними губами шепчет: «Люблю».