Глава 15. Чё, вспомнила, милая?

Дыхание выравнивается, бешеный пульс замедляется, и постепенно появляется ощущение холода. Теснее прижимаюсь к груди Алекса, вслушиваясь в размеренный стук его сердца. Он, сообразив, что замерзаю, дотягивается до моего полушубка на заднем сидении и набрасывает мне на плечи. Обнимает, уткнувшись подбородком в мою макушку.

Мы ещё не сказали ни слова друг другу. Мне и не хотелось нарушать тишину, в которой было нечто интимное, приятное и не требующее объяснений. Будто я, наконец, обрела ту часть себя, что давно потерялась в гонке за успехом и деньгами, в несложившемся браке, который померк, запачкался и остался лишь изящным словом, утратившим смысл. Ну, почему я была такой трагически слепой к человеку, дарившему мне из года в год заботу, душевное тепло и чувство стабильности, и не требующего ничего взамен?

С Андреем в начале наших отношений тоже было тепло. Были и разговоры, и нежные признания, и робкие мечты, озвученные друг другу шёпотом под одеялом. Но это быстро куда-то делось. Всю нежность заменил секс. О чём-то поговорить? Нет, зачем? Лучше потрахаться. Всё изъяны нашего брака мы латали сексом и деньгами. Поругались – потрахались. Поругались – купили новый телек. Поругались – потрахались и уехали на выходные в Сочи. Такая вот нехитрая романтика, исчисляемая цифрами на банковской карте и оргазмами.

Казалось, что так, как у нас с Андреем, это нормально. Нельзя любить одинаково всю жизнь, рано или поздно наступает момент, когда от любви остаётся её побледневшая версия. Это нормально. Такова жизнь. И только сейчас, мать его, до меня доходит, что это не то, что называют «долго и счастливо», в которое я наивно верила, когда выходила замуж.

Будет ли сказка с Алексом, я не знаю. Но я знаю, что за двадцать с лишним лет у нас было предостаточно возможностей разойтись в стороны, как в море корабли, однако мы всё равно держались рядом. И дело не в Диме, который был прочным мостом между нами, иначе всё кончилось бы вместе с его смертью. И не в братской преданности Алекса, из-за которой он оставался с моей семьёй, пока она не оправится после трагедии.

Нет.

Просто нам всегда было, о чём говорить. Нам не было стыдно поделиться друг с другом нелепыми мыслями, не было страшно быть непонятыми. Нас не связывал секс, но мы всегда были обнажены друг перед другом, и принимали все недостатки. Стешка, наверное, права была, когда ляпнула своё «это ли не...».

— Прости меня, — целую Алекса в плечо и поднимаю на него взгляд. Он прищуривается. — Не хочу, чтобы ты чувствовал себя так, будто я приставила пистолет к твоему виску. Просто я...

— Знаю, маленький, — Алекс возвращает мне поцелуй в переносицу. — Я не хотел, чтобы ты пожалела.

— Я не жалею! — возражаю с жаром, потянувшись к его губам. — Хотя нет. Жалею, что была слепой дурой.

Он на мгновение задерживает дыхание, потом смеётся, заправляя мне волосы за ухо.

— Обожаю твоё умение критически мыслить. Это непревзойдённо, правда.

— Издеваешься?

— Совсем чуть-чуть, — Алекс сводит большой и указательный пальцы вместе. Потом добавляет едва слышно: — Мне с тобой хорошо.

Вместо ответа снова целую его. Долго, нежно, так, чтобы у него не осталось сомнений.

— Если не прекратишь, начну второй раунд, — грозится Алекс, прикусив мне губу. Руками забирается под полушубок и гладит меня по спине, спускаясь к бёдрам.

— Звучит чертовски заманчиво, майор, — выдыхаю со стоном. Алекса это только сильнее заводит. — Но тогда ты опоздаешь на работу.

О свидетеле речи уже не идёт. У нас от силы час, чтобы вернуться обратно к Управлению.

— Ага, — кажется, он совсем не слушает. Одной рукой сжимает мне грудь, второй поправляет подо мной затвердевший член.

— Тебя разжалуют, — прикрыв глаза, наслаждаюсь, как он ласкает моё тело. — Будешь вместо майора каким-нибудь лейтенантом... Расстроишься...

— Блядь, — рыкнув, Алекс поднимает руки за голову, сдаваясь. — Ладно, Пикассо, слезай. Утром продолжим с этого же места.

Я, улыбнувшись, игриво трусь о его член прежде, чем перебраться на водительское кресло. Алекс в отместку шлёпает меня по заднице. Дурашливо взвизгнув, переползаю на соседнее кресло и кутаюсь в норку, пока Алекс собирает наши вещи по салону.

Одевшись, Алекс заводит машину и включает кондиционер, чтобы просушить запотевшие стёкла. Мы закуриваем, стоя в обнимку и слушая урчание двигателя и редкие гудки проносящихся невдалеке автомобилей. Тут его мобильник снова разрывается трелью. Алекс пару секунд смотрит на имя Стешки, задумавшись, затем принимает звонок.

— Да.

— Не злись, Алекс. Мне ужасно плохо, когда мы ругаемся, — причитает Стеша. Слышу из динамика каждое слово. — Скоро ты домой?

— Я не злюсь, Стеф. Я... — он запинается, глянув мне в глаза. — У меня дежурство. Буду только завтра.

— Ты не говорил, что у тебя дежурство.

— А ты не дала мне сказать. Градский поставил, отвертеться не смог.

— Ясно. Даже не заедешь поесть между сменами? Ты где-то на улице? — спрашивает она, явно надувшись.

— На перекур вышли. Мне правда некогда.

— Алекс, — Стеша делает паузу, прежде чем продолжить: — Я повела себя грубо той ночью, прости. Если ты из-за этого...

— Нет, — он пресекает её и шумно затягивается сигаретой. — Ты ничего плохого не сделала. Я утром заеду, мы поговорим.

— Что значит «заеду»? Потом опять куда-то уедешь? — настораживается Стеша. — Ты же обещал отвезти меня к Милане.

— Если захочешь, отвезу. Стеф, всё, правда не могу разговаривать. Увидимся утром, хорошо?

— Я тебя люблю.

Паф-ф.

К другому виску Алекса приставили ещё один пистолет. Я не заревновала к этому «люблю», хотя в нём проскользнуло что-то такое отчаянное, надломленное. В голосе Стеши не было твёрдости, и он прозвучал просительно. «Скажи, что любишь меня, умоляю», — вот такое «люблю» у неё получилось. И мне стало больно от того, как Алекс закрыл глаза и выдохнул.

— Спокойной ночи, лап, — ровно говорит он и отключается. Не открывая глаз, снова затягивается сигаретой.

— Она поняла, — шепчу, тоже вдыхая табачный дым.

— Чего?

— Она поняла, — повторяю громче. — Что ты не... не...

— Не – что? Не люблю? — заканчивает мою мысль Алекс и всё же бросает на меня прямой взгляд, даже немного вызывающий. — Я этого не сказал. У тебя на Белова и меня нашлось две разные любви, маленький. Здесь тоже самое.

— Я хотела сказать, она поняла, что ты не останешься, — спокойно возражаю ему, понимая, что Алекс на взводе. — Я знаю, что ты её... любишь по-своему.

— По-своему, твою мать, — передразнивает Алекс, затушив сигарету ботинком, и заламывает руки за голову. Выдыхает облако пара в морозный воздух. — Я не знаю, что сказать ей утром.

— Скажи, как есть, — тихо предлагаю. — Не говори про нас и эту ночь, но... Скажи, что мы с тобой поговорили, осознали многое, и...

— Блядь, какой же я мудак, — Алекс начинает смеяться. — Так, ладно. Давай, не мёрзни, прыгай в машину. Я пока позвоню и отменю встречу со свидетелем.

— Алекс, — встаю на цыпочки и целую его в щёку. — Я с тобой.

Он улыбается своей однобокой улыбкой.

— Садись в машину, у тебя нос холодный.

Ничего не остаётся, кроме как послушаться. Уж слишком приятно Алекс это сказал. Залезаю в салон и переключаю с кондиционера на печку, согревая озябшие пальцы.

Наверное, мне тоже нужно поговорить со Стешкой. Понятия не имею, как и что сказать, но чувствую, что это было бы правильно. Или нет?

«Побольше уверенности, малая. Сомневаешься – не делай. Делаешь – не сомневайся», — наставляет брат с того света.

Да, сомневаться определённо уже поздно.

***

Алекс привозит меня обратно на стоянку Управления. Прощаемся с ним терпким поцелуем, и я уезжаю домой. Он приедет ко мне уже завтра, и я жду этого момента, как когда-то ждала новогодних чудес.

Хочу устроить ему сюрприз, потому заезжаю по пути в продуктовый магазин и закупаюсь всякой всячиной на два пакета. Поверить не могу, что сама что-то приготовлю. Кажется, в последний раз я это делала в прошлой жизни.

«Ну, почему в прошлой? На тот Новый год, что мы вместе встречали, ты приготовила великолепного лосося», — хвалит брат, и мне представляется, как он одобрительно выпячивает губу.

— Спасибо, Дим, — отвечаю вслух, заходя в квартиру. — Думаешь, Алекс оценит мою стряпню?

«Он оценит, даже если ты ему хлебушек маслицем намажешь», — ржёт брат по-доброму.

Больше не злишься на меня?

«Я всего лишь траханный голос у тебя в голове, Марго. Я не могу злиться», — отвечает Дима, но как будто уже не он, а я.

Не могу придумать, что он сказал бы на это всё. Вероятно, хлопнул бы себя по лбу. Боже, как мне его не хватает.

Выставляю пакеты на стол, а сама несусь переодеваться в домашний велюровый костюм. Закрутив волосы в пучок и проткнув его карандашом, принимаюсь за дело. И, разумеется, звоню маме.

— Мам-мам, не спишь ещё? — воодушевлённо бегаю по кухне, разбирая продукты.

— Нет, сериал смотрю, посуду мою, — из динамика доносится характерный бряцающий звук. — Что такое, Маргош?

— Напомни, пожалуйста, рецепт твоих блинчиков. Страсть как захотелось именно таких, как у тебя!

Прижав телефон плечом к уху, обматываю пищевой плёнкой разделочную доску и достаю филе лосося. Мама удивлённо хмыкает.

— Дочь, ты не заболела? Время девять вечера, какие блинчики?

— Да я на утро. Не буду же я тебя в шесть утра звонить! Просто Алекс заедет после дежурства, и мне хочется его удивить, — признаюсь я.

— Алекс? Здорово! Привет передавай, — мама выключает воду, и теперь я слышу её лучше. — Как у него дела? Виделись вчера с Любой в бассейне. Говорит, он в субботу девочку привезёт познакомиться.

Прикусываю щёку. Обсуждать с мамой сложившуюся ситуацию я пока не готова, хотя она наверняка могла бы помочь советом или просто поддержать.

— У Алекса всё хорошо, мам, — бодро констатирую я. — Так, что с блинчиками?

Мама по-военному чётко проводит инструктаж, как приготовить идеальные тонкие блинчики, пока я нарезаю порционно филе лосося и посыпаю солью с перцем.

— Главное, пять-шесть яиц, Маргош, поняла?

— Поняла-поняла. Спасибо, мамуль! Целую в обе щеки. Папе привет!

Склоняюсь над диваном и отпускаю телефон, тот плюхается на сидение. Быстро застилаю противень пекарской бумагой, выкладываю рыбу, затем мелко нарезаю петрушку и смешиваю с пакетированным тимьяном. Уж без свежего как-нибудь обойдёмся. К травам добавляю продавленный чеснок, оливковое масло и сок лимона. Обмазываю рыбу получившейся смесью и, полная гордости собой, отправляю её в духовку.

Только выставляю таймер, как слышу хлопок входной двери. Вздрагиваю. Отступаю к окну, вслушиваясь в шебаршение из прихожей. Через секунду в кухню заглядывает Андрей.

— Пиздец! — восклицаю, швырнув в него полотенцем. — Ты какого хрена так заявляешься? Я чуть богу душу не отдала.

Дурная привычка не запирать входную дверь вылезает боком. Муж скалится в кривоватой ухмылке, а мне в нос ударяет резкий запах алкоголя. Андрей пьян. Нет, не просто пьян, он бухущий в хлам! Еле стоит на ногах, подпирая плечом дверной косяк. От изумления я даже не злюсь, как следует.

Андрей и алкоголь очень хорошо уживались вместе ровно до тех пор, пока ограничивали свои отношения количеством рюмок, не превышающих число пальцев на одной руке. Стоило мужу перебрать, и он превращался в другого человека. К счастью, это происходило крайне редко.

Но сегодня, видимо, мне «везёт». В таком состоянии я вообще вижу его впервые.

— Ты чего напился? Развод отмечаешь? Я ещё не начала, — выдаю с сарказмом, подходя к мужу и собираясь выставить его за дверь. — Или ты, как пёс, по памяти дорогу нашёл к старому дому, потому что к новому не привык?

Андрей пьяно хохочет, еле переставляя ноги под моим напором по направлению к выходу.

— Сука ты, Глинская. Конченная сука.

— Из твоих уст это прямо комплимент, милый, — преграждаю Андрею путь назад, чтобы не вздумал завалиться спать у меня. — Тебе такси вызвать или сам доползёшь, куда надо?

— А ты кому готовишь, а? — Андрей по-животному втягивает носом воздух. — Чё, неужели Сваровскому?

— Не твоё дело, — огрызаюсь, толкнув его к двери. — Уходи, Андрей. Иначе ментов вызову.

Весёлость вдруг испаряется с лица мужа, подобно влаге на раскалённом капоте, и он злобно рычит, ткнув в меня указательным пальцем:

— И чё будет? Ну, вызывай. Я здесь официально пока ещё живу. И ты, сука, официально пока ещё моя жена!

— Ничего не перепутал? — теперь злость во мне вспыхивает, обжигая грудь. — В таком тоне будешь разговаривать со своей...

Андрей не даёт договорить. Резко подаётся вперёд и хватает меня за горло, прижимая к стене. Не ожидав подобной выходки, впадаю в ступор и беспомощно пялюсь на мужа, вцепившись в его пальцы у себя на шее.

— Расскажи мне, милая, как ходила к Петровичу, и что дала ему взамен за услугу? — шипит он мне в лицо, дыша перегаром.

Какой Петрович? Что, блядь, он несёт?

— Андрей, ты охренел? Руку убери, мне больно, — стараюсь говорить уверенно, но выходит жалко.

Мужа такой ответ выбешивает. Он, продолжая удерживать меня за горло, припечатывает головой к стене. В затылке разливается тупая боль.

— Дуру из себя не строй, Глинская! Мне из краевой больницы звонили. Послали нахуй, отказав в должности начмеда. А почему?

— П-почему? — пискнув, зажмуриваюсь на мгновение.

— Потому что какая-то тварь пустила слух, что я бабки отмывал под носом у начальства! Ничего сказать не хочешь, жёнушка?

Блядь, точно. В голове проносится разговор с Вениамином Петровичем и пухлый конверт, который я оставила заведующему отделением, чтобы он очернил моего мужа. Неужели, он сдал меня Андрею?

— Чё, вспомнила, милая? — рычит Андрей, ещё раз стукнув меня о стену. С перепугу я даже забываю, как дышать. — Я звонил Петровичу, и он посоветовал узнать подробности у тебя.

— Руку убери, Андрей. Понятия не имею, о чём речь. Но, если не свалишь, клянусь, наберу Алексу и...

— Вот как, — в стальных глазах мужа появляется хищный блеск. Пальцы на моём горле сжимаются сильнее. — Твой Алекс знаешь где у меня сидит уже? Слушай, — Андрей вдруг усмехается. — А он, случаем, не трахает тебя?

— Больной, что ли?

«Соберись, Марго. Прекрати паниковать. Вспомни приёмы самообороны, которым я учил тебя», — словно из-под толстого слоя ваты в мозгу воскресает голос брата. Если бы только он был жив. Ну, почему его нет?

Так, приёмы. Коленом в пах!

Резко поднимаю ногу, но из-за невыгодного положения промахиваюсь, лишь немного зацепив Андрея по бедру. Он вовремя уворачивается. И в конец звереет.

— Напросилась. Раз Сваровскому присунуть дала, так законному мужу тем более не откажешь.

Его слова ввинчиваются в перепуганное сознание подобно тупому сверлу. И пока я в шоке таращусь на его гладковыбритый подбородок, переваривая угрозу, Андрей рывком разворачивает меня спиной к себе и проворным движением спускает с меня штаны до середины бёдер.