Глава 8. Ну, не ной

Алекс заводит меня внутрь просторного светлого кабинета, где друг напротив друга стоят четыре стола. В углу у входа притаился кулер с водой, возле дальней стенки высится стеллаж, заставленный папками. На окне из керамического горшка торчит клейстокактус, его по-дурацки украсили золотистой мишурой и зачем-то нацепили солнцезащитные очки и кепку.

За одним из столов сидит крупный рыхлый мужчина лет тридцати с хвостиком, в форме по уставу и с жидкими каштановыми волосами. Его цепкий взгляд мутно-зелёных глаз пробегается по мне с любопытством.

— Одну отвёл, вторую привёл, — комментирует рыхлый с насмешкой. — Вот это я понимаю, жизнь – полная чаша.

— Слав, ты уже подготовил годовой отчёт? — хмыкает Алекс, кивком показав мне на кресло возле крайнего к выходу стола. — Нет? Так, захлопнись и делом займись.

— Я ж шучу, майор.

— А я нет. Чтобы к вечеру отчёт был у меня в почте с копией на Градского.

— Принято, — вяло протягивает Слава и утыкается в монитор компьютера, застучав пальцами по клавиатуре.

Я весело усмехаюсь, глянув на Алекса как-то по-другому, с уважением что ли. Со мной он всегда такой беззаботный, лёгкий на подъём, а тут прямо большой начальник. Серьёзный такой, в этой своей форме... Что ни говори, а мужиков форма красит. Ну, может, к рыхлому Славе это не относится.

В кресле за соседним столом от Славы развалилась платиновая блондинка в стандартном чёрно-белом костюме. Она со скучающим видом слушает кого-то по телефону и изредка мычит что-то неразборчивое. Блондинка едва косится на меня, затем крутится в кресле к окну, утратив ко мне интерес.

— Что показать хочешь? — плюхаюсь в кресло Алекса и по-хозяйски сдвигаю кипу бумажек на край стола, чтобы не мешались. Алекс на это закатывает глаза.

— Вообще-то, дело серьёзное, Пикассо. Тебе будет неприятно, но мне нужно, чтобы ты посмотрела.

Я напрягаюсь от его предупреждения, звучит слишком строго. Пристально слежу за курсором мышки, который носится по экрану, открывая какие-то папки.

Тут сердце подпрыгивает, ударяясь в рёбра, и камнем ухает куда-то в живот.

— Стой! — накрываю руку Алекса своей, не позволяя щёлкнуть по папке, и завороженно смотрю на название.

«Дмитрий Михайлович Глинский».

Блядь. Пожалуйста.

— Алекс, я не хочу, — резко встаю, намереваясь сбежать из кабинета, но Алекс мягко усаживает меня обратно. Дрожащим голосом приказываю: — Отойди. Я не могу, ясно?

Он смотрит на меня с сочувствием, начинает вкрадчиво:

— Маленький, так надо. Нужно, чтобы ты кое-что подсказала мне, понимаешь?

— Не понимаю. Что это за папка? Что ты делаешь?

Алекс вздыхает и присаживается на корточки передо мной, берясь руками за подлокотники кресла, словно ограждая. Или, наоборот, загоняя в ловушку.

— Ты же сама сказала, что он, — Алекс смотрит на папку, потом на меня, — слишком хорошо водил. Это факт. Димка не лихачил на трассах, ездил аккуратно. Даже я больше выделывался, а он всегда одёргивал меня, мол, не девять жизней за плечами.

— Алекс, что это? — повторяю, уже почти потеряв контроль над эмоциями.

Мало вещей могут выбить меня из душевного равновесия, и брат – это то немногое, что я терпеть не могу обсуждать. Нет его, и всё. Дело закрыто четыре года назад.

— Это материалы его дела, — Алекс будто мысли читает. — Нашёл всё, что смог. Но и этого достаточно, чтобы понять, что...

— Блядь, ну что? — взрываюсь я. — Что понять? Что даже самые лучшие из людей не застрахованы от несчастного случая?

— Твою мать, Марго! — Алекс хлопает по столу, прекращая мою истерику. Рыхлый Слава и платиновая блондинка синхронно поднимают глаза на нас. — Ты можешь просто посмотреть сраное видео и сказать, с кем он мог говорить в тот вечер по телефону? Если не хочешь, я не буду рассказывать, что нашёл, но, сука, дай мне хотя бы шанс разобраться в смерти лучшего друга.

Тирада Алекса сбивает с меня спесь, и я просто киваю, давая молчаливое согласие на пытку. Нет сил возражать или брыкаться, я всё ещё до конца не понимаю, что происходит.

Алекс расследует дело Димы? И как давно? Почему он вообще засомневался, что Дима умер не из-за несчастного случая?

Алекс смеряет меня долгим тяжёлым взглядом, потом всё же щёлкает по папке. Прокручивает колёсико мышки, и у меня перед глазами мельтешат видеонарезки и какие-то документы, подписанные датами того года. Наконец, он останавливает курсор на видео с датой смерти Димы и временем «20:21». Немного подождав, как будто ещё сомневаясь, включает видео.

По телу разливается тягучее болезненное отчаяние. Мне больно смотреть, но и отвернуться не получается. Как загипнотизированная наблюдаю за автозаправкой, выезжающими с неё машинами, одновременно надеясь и боясь увидеть брата. Живого брата, которого нет.

За четыре года я ни разу не смотрела видео с ним, хотя таких целая куча в телефонной галерее. Воспоминаний на вечность вперёд, и вместе с тем ничтожно мало. Особенно, если знать, что никогда больше у меня не будет нового видео. Никогда больше мы не посмеёмся вместе над несмешными папиными шутками. Никогда больше я не услышу его «привет, малая, чё такая деловая».

Блядь.

«Ну, не ной», — голос Димы снова воскресает в памяти.

Не буду. Я в курсе, что тебе это не нравилось.

Прислоняюсь щекой к плечу Алекса, ища опору. Кажется, что, если он сдвинется с места хоть на миллиметр, я упаду и расшибусь в лепёшку. Ни за что больше не встану, потому что сломаюсь. Алекс толкается носом мне в лоб, потом прикасается к нему губами, всего на миг. Но мне этого достаточно, чтобы ощутить прочную стену и нерушимую опору. И плевать на все сомнения, которые терзали утром. Алекс меня не бросит.

Вот на асфальте появляются блики фар, и через секунду в кадр влетает чёрная Ямаха брата. Сердце из желудка вновь подпрыгивает и долбится в рёбра. Того и гляди проломит.

Дима. Живой. Такой сильный, уверенный. В той самой джинсовой куртке, которую подарила ему на последний день рождения. Слезает с байка, снимает шлем и вешает на ручку. Зачем-то оглядывается туда, где камера уже не захватывает трассу. Вот к нему подходит работник автозаправки, они недолго говорят, и тот уходит, а Дима достаёт телефон, отвечая на звонок.

Я непроизвольно тянусь к экрану, провожу пальцами по спине брата, и будто на самом деле его касаюсь. Не знаю, как описать боль от его потери. Наверное, это похоже на перелом всех костей одновременно. А потом, когда уже нет сил орать, резко лопаются вены и артерии, органы расплавляются, и наступает благословенное ничто.

С кем ты говоришь, Дим? А вдруг со мной?

Я напрягаю память, перебираю детали, судорожно пытаясь найти подтверждение тому, что Дима говорит со мной. Мне так по-детски хочется, чтобы это была я.

Ну, пожалуйста, блядь! Пусть это буду я!

Но я точно знаю, что не звонила ему в тот вечер. Я же была в такси, в сраном платье. Вся такая воодушевлённая грандиозным праздником. И Дима слишком раздражённый, со мной он так не говорил. Он пинает переднее колесо мотоцикла и жестикулирует рукой, явно общаясь с кем-то на повышенных тонах.

Чувствую на себе взгляд Алекса, но не могу отвести глаз от Димы. Ловлю каждое микродвижение. При мысли, что это его последние минуты жизни, меня бросает в холод и мутит.

— Не знаешь, с кем он мог ругаться? — тихо спрашивает Алекс.

Я мотаю головой.

— Можно запросить детализацию. У тебя ведь есть такие полномочия?

Алекс всё же отстраняется от меня, и становится очень пусто без его плеча.

— Есть, но теперь это уже невозможно. Оператор хранит детализацию звонков три года, прошло четыре. В старых материалах дела детализацию не запрашивали, не тот случай.

На экране Дима заканчивает разговаривать и как-то зло ударяет по шлему. Стоит, заломив руки за голову, и смотрит в сторону трассы, скрытой углом обзора камеры. Вот он садится на мотоцикл, надевает шлем и уезжает прочь навстречу смерти, а я едва сдерживаюсь, чтобы не закричать: «Подожди! Пожалуйста, вернись!».

Не вернётся.

Не знаю, каким чудом ещё не бьюсь в агонии. Даже слезы не проронила. Наверное, потому что Дима сказал не ныть, пусть и голосом призрака.

— Думаешь, у него что-то случилось? — отворачиваюсь от опустевшей автозаправки и заглядываю Алексу в глаза.

— Знаю, — твёрдо говорит он. — Но не думаю, что ты захочешь смотреть видео с места аварии.

— А ты смотрел?

— Смотрел. Другое, не то, что показывали вам тогда.

— А какое? — в голове глухо отдаётся бешеный пульс. — Откуда ты...

— Пикассо, — вздыхает Алекс устало и как-то грустно. — Давай обсудим это вечером, идёт? Сейчас я хочу, чтобы ты съездила домой к родителям и прошерстила Димину комнату. Личные вещи, комп, всё, что можешь. Если найдёшь что-нибудь, что покажется тебе странным, отправляй мне, поняла? Чуйка у меня, что этот разговор связан с аварией.

Чуйка, твою мать. Ну, если чуйка, то это пиздец как важно.

Ничего не остаётся, кроме как подчиниться. Рыться в вещах Димы? Это что-то запредельное. Его комната сейчас – неприкосновенная святыня, алтарь разбившихся родительских сердец и мой персональный кошмар. Войти туда спустя четыре года? Не уверена, что справлюсь.

«Малая, ну чего ты сырость разводишь? Держи себя достойно», — упрекнул голос брата.

Что ж. Держать себя достойно я научилась прекрасно.