Глава 26

***

Мама ушла полчаса как, а я всё никак не могу собраться. Оказывается, Эдик, тварина такая, был не только у мамы, но и к бабуле ездил. Она на него, конечно, спустила своего любимого пса, но этот мудак жизнь всем испортил.

А ещё он прекрасно знал, что всё, что оставил Севка, моё, но его алчная душонка так не хотела терять бабло и тёплое место, что он подкупил и прислугу, которая была в доме, где мы жили с Севой, чтобы те рассказали браткам, что я трахалась с ним, а не с братом.

Да ещё и пасынка приплёл, урод! Увижу, я ему не только спину продырявлю, яйца отстрелю! Всё равно он ими не пользуется!

Но Севка и здесь просчитал всё. Он, как оказалось, делал два завещания — у разных нотариусов. Одного его братец купил, а второго — не смог! Вот второй и пришёл к «коллегам» Севы с условием, что только после того, как я вступлю в права, он озвучит все остальные условия.

Вроде же взрослый мужик был, а такую комбинацию провернул. Мама сказала, что таким способом Севка обезопасил всех: не только меня, но и всех, кого мог начать рубить Эдик. Потому что первое завещание — просто бумажка без второго. И Эдик это понял, когда перед Новым годом я сидела в нотариальной конторе и слушала завещание, в котором было сказано, что я и всё, что было записано на меня, переходит под полное управление Эдика. Что теперь он будет распоряжаться всеми расходами, доходами, моей жизнью, ну и так далее по списку.

Я уезжала разбитая отсюда. Разбила о голову Эдика бутылку, от души сходила по яйцам, но ни на секунду не сомневалась, что мне нужно уехать.

Так почему же вот сейчас, когда я вернулась обратно, чтобы наказать эту сволочь, снова чувствую себя разбитой?

— Когда ты молчишь, мне становится страшно, Танюш, — рядом появляется Царёв, пугая тем, что я даже не слышала его передвижений по квартире.

— А ты меня бесишь, но я же не бурчу, — отвечаю на его слова, осматривая его.

Стоит здесь в одном полотенце, зараза такая. Был таким приличным, когда мама у нас сидела — до оскомины сладеньким!

— А по взгляду и не скажешь, — нагло улыбается Царёв и ловко сгребает меня в объятия.

Я уже на автомате обвиваю его ногами и повисаю, как мартышка. Окладываю голову ему на плечо, а в груди разливается странное и такое правильное тепло. Да меня на руках не таскали так с детства! А Царёв просто подсадил меня на себя, в прямом и переносном смысле!

Он отходит к дивану и садится так, что я оказываюсь на нём сверху. Поднимаю голову и смотрю на Царёва, пытаясь рассмотреть в нём что‑то, что скажет: «Перестань себя накручивать и просто доверься». Но куда там!

Царёв медленно поглаживает меня по попе и пояснице и смотрит так, будто…

— Миша, вот скажи, зачем ты сюда приехал? Тебе же здесь не нравится, — спрашиваю совершенно не то, что хочу, но мне нужно отвлечь себя от дурацких мыслей, от которых начинают внутри летать эти идиотские бабочки — щекочут и раздражают.

— Танюша, вот ты взрослая девочка, вдова уже, а со слухом у тебя явно проблемы, — отвечает довольно Царёв. — Как я мог отпустить мою женщину на непонятные разборки с непонятными мужиками? Я потом кем себя считать буду? Ты подумала?

— А зачем ты Никите сказал, что мой муж? Ты вообще представляешь, что эти идиоты могут устроить? — снова спрашиваю, но руки Царёва поднимаются выше, пробегаются по позвоночнику, зарываются в волосы и придвигают меня ближе к горячему телу.

— Мне вот абсолютно насрать на их мнения. Мне важно, чтобы моя женщина была довольна и счастлива. А здесь ты не счастлива, Танюша, — слишком уверенно и глубоко отвечает Царёв. — А если ты не счастлива, то я начинаю злиться. И поверь, твоим дружкам не понравится то, как я злюсь на самом деле.

— Ты же у меня слишком правильный, Царёв, — язвлю я. — У тебя ружьё только для зверья, а кулаками здесь…

— Тихо, женщина! — накрывает мои губы пальцем и лыбится слишком довольно. — Кто сказал, что я буду кулаками махать?

— Терпеть не могу, когда за меня всё решают! — злюсь я и хочу соскочить с рук Миши, но он удерживает на месте, не давая даже сдвинуться.

— А я хочу получить ещё один твой оргазм, моя крошка, — совершенно не то, что я хочу, отвечает Царёв и накрывает меня жадным, требовательным поцелуем.

Он снова поглощает. Царёв будто специально делает так, что я становлюсь зависимой от него. У меня тело реагирует быстрее мозга на его прикосновения и взгляд.

— Миша, — задыхаясь, пытаюсь оторваться от его губ, но он — как медведь, который получил доступ к неограниченным запасам еды. — Миша, тормози! Давай поговорим. Миша!

Пищу я, но через мгновение уже лежу под Царёвым — распластанная и без штанов.

— Да когда ты успел? — хочу возмутиться, но не получается.

Миша замирает надо мной, уперевшись одной рукой в спинку дивана, а второй поправляет волосы, что растрепались. Смотрит на меня, будто хочет проникнуть в голову, а я…

— Танюша, повторяю последний раз, моя крошка: всё, что касается тебя, теперь напрямую касается и меня. Никаких «а может», «давай подождём», «я сама». Есть я, а ты за мной, — и каждое слово он говорит, как будто читает приговор. — И ты знаешь, хорошо, что ты вдова уже. Я бы твоего Сева самолично грохнул и отобрал бы тебя. Но о мёртвых либо хорошо, либо ничего. Так что спасибо ему за его многоходовку, но за то, что ты за годы брака с ним так и осталась «Танюша‑я‑сама», — не спасибо. Мне теперь тебя лечить и воспитывать.

— Воспиталку сломаешь, — фыркаю, пытаясь скрыть слёзы, что начинают душить меня, но, кажется, у меня ничего не получилось.

— Ты моя, крошка‑матрёшка, так что готовься: твоя жизнь будет насыщенной, богатой на приключения в сибирских лесах и маленьких городках, — улыбается слишком довольно Царёв и склоняется, чтобы накрыть мои губы своими, а его дружок уже пристраивается там, где всё пульсирует и ждёт.

Миг — и Царёв входит в меня, обхватывая одной рукой за шею, прижимая к себе. Фиксирует так, что я не могу даже двинуться, чтобы ослабить его бешеный напор. Его так много, что я начинаю задыхаться!

— Миша, — на выдохе стону его имя, а он сразу же начинает вколачиваться в меня, будто это не он занимался со мной сексом вчера.

Его губы, руки они будто живут отдельно от него. Ни одна часть моего тела не остаётся без его внимания. А когда он подхватывает меня на руки и усаживает на себя, я начинаю реально задыхаться.

Он замирает во мне, смотрит потемневшим взглядом, в котором нет ни грамма сомнения, только жёсткое, подавляющее обещание.

— Тебе не нравятся мелки, — шепчу я, чувствуя, как его член пульсирует во мне.

— Мне вообще больше никто не нравится, — возбуждённым, хриплым голосом отвечает Миша и сам поднимает меня за попу и опускает обратно. — Кроме одной крошки, которая пробралась ко мне в дом, пометила территорию своим медово‑молочным запахом и отогрела моё сибирское сердце.

Его пальцы опускаются на мой клитор, а второй рукой он подталкивает меня к движениям.

— Ты уже согласилась со всем, Танюша. И я до ужаса хочу, чтобы ты уже была беременной, — выдыхает мне в губы Миша и накрывает мои губы.

Властно, жадно, дико, так, как умеет только он.