Глава 28

Один вдох и я открываю дверь так, чтобы остаться с одной стороны от неё. И вот сейчас так охота оказаться не правой, но куда там! Здесь природа меня не обидела!

— Ну привет, Танюша, — скалится Эдик и кивает двоим браткам, что стоят по бокам от двери.

Первый только успевает морду свою просунуть в дверь, как скалка от души проходится по его носу.

В руку прилетает отдача, и я стискиваю зубы посильнее, чтобы не взвыть от боли в кисти. Вот в чём минус скалок!

— Сука! — воет первый, и его сразу же оттаскивают в сторону, а меня со всей силы толкают дверью к стене.

Шиплю от боли в плече, но скалку не выпускаю. И очень радуюсь тому, что со мной сейчас ещё и мама оказалась, так как умопомрачительный запах дезика Царёва распыляется прямо в глаза второму.

— Да бл*дь! — орёт и этот, когда меня резко хватают за волосы и дёргают на себя.

— Вот что ты за сука такая, Таня! И мать ещё подговорила, — глухо рычит Эдик, стараясь держать себя в руках, но меня уже пробивает противная дрожь от того, что мне в задницу упирается его стояк!

— Эдичка, отпусти мою дочь, — мама говорит ровно, даже не дрожит, но и руки с дезиком не опускает.

Скалка, зажатая в моей руке, прижата мне к горлу. Отвратительное ощущение беспомощности. Но мне бы чуток больше свободы…

— Я же тебе по‑хорошему говорил: примешь мои условия — и будешь как сыр в масле, — мерзко произносит Эдик мне на ухо и чмокает в него, оглушая меня до боли. — Неприятно? — звучит с другой стороны, пока я сдавленно матерюсь. — А представь, как мне сейчас паршиво, когда ты притащила с собой какого‑то мужика… И не жалко тебе бедолагу. Хотя я дам тебе поплакать на его могиле, а потом на ней же трахну тебя, сука! — последнее он уже добавляет с таким превосходством, что у меня холод пробегает по спине, а к горлу подкатывает тошнота.

— Эдик, ты меня столько лет знаешь — и так до сих пор ничего и не понял, — стараюсь говорить уверенно и дышать, но эта мразь только сильнее поднимает мне голову скалкой, а другой рукой натягивает волосы на затылке так, будто хочет скальп снять.

— И что же я должен был узнать о тебе, Танюша? Как ты стонешь, когда тебя трахают? — задаёт вопрос Эдик, толкаясь мне в задницу своим вонючим членом.

Но ответить я не успеваю. За спиной всё резко исчезает, оставляя только неприятное ощущение беспомощности и пустоты.

Оборачиваюсь и смотрю на то, как Царёв прижимает уже красного, как камчатский краб, Эдика к стене, чуть приподняв.

— Ты должен был узнать то, что даже если бы ты её и трахнул, тебя бы закопали рядышком с той самой могилой, Эдик! — и вот Царёв произносит каждое слово сейчас так, что даже воздух вокруг замерзает.

А перед квартирой несколько мужиков во главе с бородатым тёмно‑русым мужиком в смешной кожаной жилетке, будто с приветом из девяностых, скрутили двоих, кто первый попал под раздачу.

— А у тебя здесь и правда весело, Царёв, — хохотнул тот самый в чудной жилетке и прошёл в квартиру. — Глеб, — он протянул мне руку, а я только бровь вздёрнула, осматривая ещё одного почти такого же габаритного, как и Царёв. — Можно просто Коршун.

— Мг, — спокойно кивнула я и чуть отступила поближе к Царёву. — Миш, пусти его. Он уже сознание потерял.

Царёв быстро взглянул на меня, будто убеждаясь, что со мной всё в порядке. А в следующий миг отпустил Эдика, который бессознательной тушей упал на пол вдоль стены, а сам сгрёб меня в объятия, приподнимая над полом и заглядывая в глаза.

— Женщина, ты когда научишься, что дверь неизвестным открывать нельзя? — его голос глухой, угрожающий, пробирающий до костей, совершенно бессовестно пробежался по мне распаляющим огнём.

— А нечего было меня здесь оставлять! — фыркнула я.

Царёв перевёл взгляд с меня на стоящую здесь же маму и приподнял обе брови, когда понял, что у неё в руках.

— Ароматный у тебя дезодорант, Мишенька. Все запахи убивает, ну и заодно бактерий двуногих, — довольно кивнула мама на тот самый дезик, что до сих пор держит в руках. — Нужно записать бренд. Подарю тебе на двадцать третье февраля.

— Я тогда пошёл, Царёв, — слышу голос этого неожиданного гостя Глеба и громко кричу:

— Стоять!

Замирают все, даже те, что уже собрались уводить дружков Эдика.

— Миша, поставь меня на пол, от греха подальше, — смотрю в глаза Царёву и пытаюсь придумать хотя бы несколько поводов, чтобы не прибить его. Двух мало! — А товарища своего попроси задержать. Уж больно занятный персонаж.

— Танюша, я сам тебе всё расскажу! — глухо и предупреждающе произносит Миша, на что я только мило (очень надеюсь, что это так) улыбаюсь.

— Ты‑то расскажешь, выхода у тебя особо нет, — киваю на слова Миши. — Но ты слишком тяжёлый, и мне не получится тебя упаковать в мешки, чтобы потом вывести куда‑нибудь и прикопать. Он сильный, быстро справится. А то вдруг я беременна уже! Мне нельзя тяжёлое поднимать.

— Вот это прелесть! — хохот этого Коршуна заполнил всю квартиру, заставляя меня ещё шире улыбнуться.

Но когда я поняла, что и Миша улыбается слишком довольно, мне почему‑то стало обидно. А за спиной слишком демонстративно цокнула языком мама.

— Ох, Михаил. Ну можно же было хотя бы ради приличия испугаться! Так ладно, уберите мусор, мальчики, и пошли пить чай!