10

После того как мы вернулись во дворец, Илей проводил меня до покоев моих и откланялся, сказав, что ему нужно восстановить силы. Я и сама была не против отдохнуть — день выдался куда как непростой.

Только вот сна ни в одном глазу. Лежала я на перламутровой кровати, глядела в потолок, где переливались световые узоры от проникающего сквозь толщу воды солнечного света, и все думала, думала…

Как же он красив был там, в лесу, когда спас меня от древних водорослей! Весь сияющий, грозный, могучий. И не просто могучий, а прям… княжич! Ни разу в своей жизни не видала я таких мужчин. Уж точно не в нашей деревеньке. Да даже в городе…

А потом вспомнила его глаза сияющие, что так странно на меня смотрели. И волосы его, что между пальцев моих скользнули, когда я помогала ему. И голос его, когда хвалил мой сказительский дар.

«Остановись, Ириса, дуреха ты этакая!» — выругала я сама себя. — «Не для тебя этот княжич цветет. Он же не человек даже, а… нечто совсем иное!»

Но сердце не слушалось, билось часто-часто, едва я вспоминала его руки, что так бережно меня из леса выводили.

Мизгирья появилась через несколько часов. Я-таки сумела разобраться с часами здешними, выудив стрелочки, что отмеряли часы и минуты.

Она принесла мне новое платье — на этот раз темно-изумрудное, с золотистыми нитями, что сплетались у пояса в узор причудливый.

— Быстрее-быстрее, — подгоняла она меня своим скрипучим голосочком. — Сегодня господин всех к ужину собирает! И велел, чтобы ты самая красивая была!

— Да зачем ему это? — пробурчала я, но платье надела.

— А разве не ясно? — Мизгирья хитро прищурилась. — Ты сказку петь будешь. А в таком платье и песня складнее выйдет.

Я только головой покачала. Странные они все тут какие-то, подводные обитатели.

Когда мы с ней вошли в обеденный зал, там уже собрались все те же, кого я вчера видела. Но что-то изменилось. Они… ждали меня? Русалки, что вчера нос воротили, сегодня смотрели с любопытством. Водяные перешептывались, указывая на меня перепончатыми пальцами. А мелкий народец вовсе облепил колонны хрустальные, чтобы лучше видеть.

Илей восседал во главе стола, как и вчера. Но сегодня он выглядел иначе — еще величественнее. На голове его сверкала корона из тончайшего серебра и лунных камней, а плечи покрывал плащ из материи странной — как дымка утренняя над водой, но плотная так, что и ткань настоящая.

— Моя сказительница пришла, — объявил он, поднимаясь мне навстречу. — Прошу!

Он указал на место подле себя, и я, робея, прошла через весь зал под взглядами множества глаз.

Ужин прошел в странном ожидании. Все ели молча, лишь изредка перешептываясь, и то и дело поглядывали на меня. А я все придумывала, какую сказку рассказать.

Хотела сказку про Снегурочку начать, да только вспомнила, что она в конце тает. Не хотелось мне грустную историю рассказывать. Потом подумала про сказ о живой воде и мертвой, да не знала, как они на то отреагируют — все-таки их владения сплошь из воды состоят.

И вот, когда ужин подходил к концу, и все взоры обратились на меня, я решила рассказать сказку старую, какую сама еще малышкой слыхивала.

— Готова ты нас порадовать новой историей? — спросил Илей, глядя на меня своими темными, как глубокая вода, глазами. Те вовсе как-то постоянно меняли свои оттенки. То вот светились зеленью желтоватой, то, как сейчас, словно омуты затягивали.

— Готова, — кивнула я и поднялась.

Зал затих, даже вода, казалось, перестала журчать.

— В некотором царстве, в некотором государстве, — начала я, как положено, — жил-был молодой князь. И было в его владениях дивное озеро, глубокое да чистое, в котором водились рыбы золотые да серебряные, а на дне сверкали самоцветы.

— Любил князь то озеро больше всех владений своих, часто к нему ходил, на берегу сиживал, с водой беседовал. И озеро его любило — всегда при его появлении волнами играло, рыбами плескалось.

— Но случилась беда — заболел князь тяжкой болезнью. И стал чахнуть день ото дня. Лекари разводили руками, знахари головами качали — не знали они, как ему помочь. А князь все слабел и слабел.

— И вот однажды пришла в те края странница, седая да древняя, как сам лес. Узнала она о беде княжеской и молвила: «Знаю я, отчего князь ваш хворает. Проклятие на нем лежит древнее. Давным-давно прогневил его прапрадед Владыку Подземную, и тот наложил заклятье на весь род княжеский — не суждено им счастья познать, покуда не отыщется среди них тот, кто полюбит кого-то сильнее, чем самого себя».

Я заметила, как Илей подался вперед, вслушиваясь в мои слова. Локтем о стол оперся и гляди неотрывно.

— А народ удивился: «Да князь наш всех нас любит, о народе своем печется, себя не жалеет!» «Не о такой любви речь», — ответила странница. — «А о той, что сердце разрывает, что жизнь переворачивает, что сильнее смерти самой».

— И велела странница отвести князя к озеру, которое он так любил. «Пусть спросит у вод его, они ему ответ дадут». Отвели князя к озеру, опустился он на колени у кромки воды и спрашивает: «Скажи мне, озеро милое, как мне от хвори избавиться? Как проклятие рода нашего снять?»

— И тут случилось чудо — вода в озере расступилась, и вышла из глубин девушка красоты небывалой, вся из воды сотканная. Подошла она к князю и молвила: «Знаю я твою беду, князь. И помочь могу. Но цена велика — должен ты покинуть мир людской и со мной в глубинах остаться. Ибо я — душа озера твоего, и полюбила тебя всем сердцем водным».

Я сделала паузу, окидывая зал взором своим. Слушали все, тишина вовсе гробовая повисла. Вчера не так они вслушивались. Теперь же… замерли.

— Задумался князь, — продолжила я, довольная эффектом. — Трудный выбор пред ним встал — народ свой оставить ради спасения собственного или умереть, но остаться в мире людском. И решил он народу служить до последнего вздоха. «Не могу, — говорит, — красавица озерная. В ответе я за каждую душу в моем княжестве. Не для себя живу, а для них».

— Опечалилась девушка водная, но ответила с мудростью: «Верно говоришь, князь. И за это я дам тебе силу иную — ты не уйдешь в мой мир, но и я не оставлю тебя. Частичку души моей водной с собой возьмешь, и она тебя излечит. Но помни — теперь ты навеки связан со мной. И если вдруг решишь ты уйти от народа своего, то дорога твоя будет только ко мне».

— Согласился князь на этот уговор. Коснулась его девушка озерная — и влила в него часть своей души. Исцелился князь, окреп. Но с того дня странным он стал — тянуло его всегда к воде, и глаза его стали синими, как глубины озерные.

— Прошли годы, многие годы. Состарился князь, но не умирал — душа водная поддерживала в нем жизнь. Видел он, как умирают его друзья, его дети, его внуки… И стало тяжко ему среди людей. Все чужие, все новые, никто уже не помнил его молодым.

— И вот однажды, когда тоска совсем одолела его, пришел он к озеру своему и позвал: «Прими меня в свой мир. Устал я от мира людского, где все преходяще, все умирает. Хочу я покоя вечного в глубинах твоих».

— И вышла девица из вод, все такая же юная, как и тысячу лет назад. «Долго ждала я тебя, князь», — сказала она. — «Но прежде чем примешь решение, должен ты знать — там, в глубинах, нет ни радости человеческой, ни горя. Вечность ровна и спокойна, как гладь озерная в безветренный день».

— «А что же там есть?» — спросил князь.

— «Покой», — ответила девушка. — «И память. Память о всех, кого ты любил. О всех, кого потерял. О каждом миге твоей долгой жизни».

— И понял тогда князь, что это именно то, чего он жаждал — сохранить память о тех, кого любил, пронести ее через века. Не забыть ни единого лица, ни единого имени.

— И шагнул он в воды озерные, которые сомкнулись над ним, приняв его в свои глубины. И стал он хранителем памяти — и своей, и озерной. Ни жив, ни мертв, но всегда помнящий…

Я закончила сказку и обвела взглядом притихший зал. Никто не шелохнулся. Даже самые маленькие из крылатого народца застыли, не шевеля крылышками.

И тут Илей поднялся. Лицо его было бледным, даже для него, а глаза… глаза были полны такой глубокой, такой нечеловеческой тоски, что у меня сердце сжалось.

— Благодарю за сказку, — сказал он тихо. — Она… необычна.

И вышел из зала, не оглядываясь.

Я растерянно оглядела собравшихся. Что я такого сказала? Почему он так отреагировал?

Старый водяной, что всегда сидел по левую руку от престола, проскрипел:

— Переврала ты сказочку-то, — и усмехнулся горько.

— Переврала? — не поняла я.

Но отвечать мне никто не стал.