Глава 13. Ты справишься сама!

Куда быстрее мы преодолели бы этот путь в полёте. Но после того, что произошло между нами в селении детей гор, я боялась прикасаться к Полоху. Казалось, помимо метки невесты моё тело заклеймили его прикосновения, уши начинали гореть, стоило вспомнить о ладонях, ласкающих спину и скользящих вниз, а по шее начинали стекать капельки пота.

— Ноги ещё не натёрла? — насмешливо поинтересовался Ветер.

Он летел рядом, заложив руки за голову. Будто не летел даже, а лежал на кушетке, а потоки воздуха услужливо перемещали его с места на место.

Я упрямо стиснула губы.

— Справлюсь сама.

— Ну-ну…

Подаренная нам одежда была куда удобнее, чем нарядные шелка из особняка Ветра. Сразу видно, что дети гор ходят по камням пешком куда чаще, чем господин Полох, привыкший к полётам.

Кожаные сапожки удобно облегали ногу и ничуточки не натирали, хоть и были шиты не на меня. Квадратная меховая телогрейка не только не пропускала холод, но и прятала от многозначительных взглядов жениха. Только клетчатая юбка всё норовила задраться, когда я карабкалась по валунам, но вряд ли это выглядело так уж привлекательно, ведь под ней имелись портки из некрашеной тонкой шерсти. Зато жених в безразмерных одеждах горных жителей смотрелся поистине комично. Дети гор, в большинстве своём, были ниже, но куда шире людей, поэтому коротенькие штанишки открывали верх его сапог, а в куртку могло поместиться ещё трое таких же поджарых Полохов. Но несмотря на это я любовалась им. Украдкой, конечно же. Когда жених улетал вперёд, проверяя дорогу, и шаловливо кувыркался в воздухе, соскучившись по движению.

— Любимая, мы так к осени не доберёмся!

— Можно подумать, ты очень спешишь, — пробормотала я.

— А?

Я крикнула погромче:

— Говорю, спешу как могу!

Отдалённо напоминающая тропинку полоска земли давно растаяла. Теперь приходилось лезть через камни и оскальзываться на островках льда, сверкающих меж ними. Вот-вот предстояло попроситься к Полоху на руки, и я с содроганием ждала этого момента.

Но негодовала я лишь до тех пор, пока Полох не скрылся из виду. Сразу же потеряв направление, я закрутилась веретеном, но повсюду были лишь камни и небо.

— Полох? — позвала я, в последний момент сдержавшись от крика. Мало ли, ещё обвал устрою своими воплями. Или хуже того — вызову насмешки жениха.

Он не ответил, а я растерялась. Неужели Ветер решил сыграть жестокую шутку и бросить меня здесь? Развлекался, как развлекался с невестами и его отец.

Или обозлился, что я не ответила на ухаживания? Оставит меня скитаться по бездорожью до тех пор, пока, обезумевшая без воды и еды, я соглашусь на любые унижения…

Я помотала головой, отбрасывая глупые мысли. Впереди показался огромный валун с неестественно ровными гранями. Время придало ему такую удачную форму, что можно влезть наверх без труда, как по ступеням. И я намеревалась воспользоваться возможностью.

Не стану звать Ветер и молить о помощи. Справлюсь сама. Заберусь повыше, осмотрюсь…

— Ай!

Щиколотка запуталась в пучке травы. Растения редко выживали здесь. Только самые выносливые, колючие и стелющиеся по безжизненной почве впивались корнями в недра земли, высасывая из неё последние крохи питательной силы. Одно из таких обхватило мой сапог, пронзив его колючками.

— Пусти!

Высвободиться не получилось. Пришлось присесть на корточки и распутывать вьюнок вручную. А он, как на зло, только сильнее стягивал узлы.

— Ты живой, что ли?! — я дёрнулась изо всей силы, покачнулась и завалилась, больно ушибив локти.

Но ушиб показался такой малостью, что о ней и говорить стыдно. Потому что крошечный пучок травы, лежащий на поверхности засохшим сорняком, высунул из-под земли свою основную часть.

Длинный и тонкий, извивающийся подобно змее, утыканный шипами-иглами и очень… очень голодный!

Первым позывом было кликнуть жениха. Я уже открыла рот, вдохнула… И промолчала.

Перед внутренним взором всплыло воспоминание.

Мне шесть. Время спать, но обнаружилось страшное: на стене, у самого изголовья сидит огромный паук. Все его восемь лапок растопырены в стороны, мохнатое тельце похоже на пятнышко, за которое я его и приняла, по недосмотру сначала улёгшись и только потом повернувшись к нему лицом.

Я цепенею. Скатываюсь с кровати, стою там на четвереньках, открывая и закрывая рот, но вместо крика получается лишь жалкий писк. А паук… Нет, он не сидит на месте! Он перебегает туда-сюда, норовит спрятаться меж одеялом и стеной, чтобы потом, когда я усну, выбраться из укрытия.

Я боюсь отвести от него взгляд. Хуже, чем паук на стене, может быть лишь одно — его отсутствие.

Наконец голос прорезается.

- Мама!!!

Она прибегает почти сразу. Бледная, с расплетённой косой… Но, проследив направление, в котором указывает крошечный дрожащий палец, фыркает:

- Это всего лишь паук!

- Но я боюсь его, мама! Помоги!

По щекам вот-вот побегут слёзы. Лишь оцепенение морозит их, не давая вырваться.

- Вот ещё! Я тоже его боюсь!

- Я не могу! Мама, мама, мне страшно!

- Не выдумывай! Справишься сама.

Она выходит из комнаты, оставив меня наедине с монстром. А я не могу спать. Сжимаюсь в углу, обхватив колени, и слежу, слежу, слежу… Пока, наконец, пошатываясь, не приближаюсь к нему и не пришлёпываю с размаху сапогом.

Побег извивался, то приподнимаясь, то кольцами опадая. Шипы царапали сквозь толстую кожу обувки, а узел на щиколотке стал настолько тугим, что стопа онемела. Я распутывала вьюнок, шипя и ругаясь, но, стоило освободиться от захвата, на его месте тут же возникал новый.

Нужно всего лишь позвать жениха. Крикнуть «Полох!». Он не чудовище, он прилетит и спасёт меня. Но я медлила. Я справлюсь сама.

— Зар-р-р-раза!

Вместо ответа побег выстрелил плетью, но я вовремя пригнулась, и он шлёпнул по камням.

Мне пятнадцать. Я стою на площади, судорожно цепляясь за юбку матери, а она неотрывно смотрит на помост. Туда, куда спустился с небес Монстр.

Его слова звучат как шутка. Кажется, я вот-вот очнусь ото сна, потому что такое не может происходить наяву.

- Я хочу жену этого идиота.

И никто (никто!) не вступается за нас. Она делает шаг, и из онемевших пальцев выскальзывает спасительный край юбки.

- Не-е-е-ет! Мама!

Кажется, я кричу. Кричу и умоляю о помощи, но никто не отзывается. Никто не слышит… не слушает. Никому нет дела.

Я справлюсь сама.

Мне не нужна помощь.

- Забери меня! Я расплачусь за него.

— Ай! — капельки крови выступили на ладонях, и растение жадно впитало их.

Кажется, ногу проще отрезать, чем высвободить из смертельных объятий. Вьюнок норовил опутать меня коконом, как гусеницу. И, если бы я не распускала всё новые и новые петли, уже преуспел бы в этом.

В горах выживать тяжело. Земля не держит тепла и лишь из самой её глубины можно высосать немного влаги. Безжизненные камни, здесь, наверху, ещё и покрытые тончайшей коркой льда, — единственные, кому нипочём жестокая чистота небес.

— Я тебе не по зубам!

Тут я ошиблась: зубов у существа и не было. Лишившись солнечного тепла и жира удобрений, горные сорняки нашли другую пищу: они подстерегали грызунов и птиц, польстившихся на редкую зелень, обвивали и переваривали внутри кокона, питаясь кровью вместо дождя.

Хорошо, что тогда я не знала этого. Ведь иначе нипочём не решилась бы на то, что спасло мне жизнь. У вьюнка зубов не было, но у меня-то они имелись!

Я стиснула челюсти на бледно-зелёном теле побега, и тот заметался, не ожидавший такой прыти от попавшей в силки птички-переростка.

Мне шестнадцать. Папы не стало совсем недавно и непривычные к работе руки краснеют от мозолей. Я сижу среди грядок и утираю сопли, смешанные со слезами. Бледная ладонь быстро покрывается волдырями, а проклятый сорняк так и сидит, замаскировавшись среди моркови.

- Мама!

Женщина промакивает рукавом потный лоб, глаза её блестят: она тоже предпочла бы перекинуть эту заботу на плечи слуг, но мы больше не можем себе позволить их содержать.

- Ну что?! Что?! Что ещё тебе от меня нужно?! — болезненно вскрикивает она, точно это я виновата в том, что папы больше нет.

Я шепчу:

- Мне больно, мама…

- Не выдумывай! — Она поджимает губы и возвращается к работе, буркнув напоследок: — Справишься.

Я хватаюсь за игольчатые листья. Пусть будет больно, пусть полопаются волдыри, пусть потечёт кровь! Тогда она заметит, она поймёт, что мне тоже страшно…

В первое мгновение трава кажется пушистой, но тоненькие иглы, которыми усыпаны листья, острыми крючьями цепляются за кожу, и выдрать их можно только с крошечным кусочком живого мяса. Я стискиваю руки сильнее, упираюсь в грядку, откидываясь всем весом… Сначала он трещит: вот-вот оторвётся вершок, а корни так и останутся разъедать грунт и мешать росту урожая. А потом он поддаётся и идёт вверх.

Я кувыркаюсь назад, сминая поросль на соседней грядке. Ладони горят, но победно сжимают проклятую травину с длиннющим тонким, но вырванном до самого края корнем.

- Куда! Свёклу помнёшь, бестолочь! — кричит мама, и я испуганно вскакиваю, опускаю голову и, сцепив зубы, хватаюсь за следующий сорняк.

— Р-р-р-р!

Я рычала как дикий зверь, меж губ сочилась кислая густая жижа, текущая по жилам растения.

Не стану кричать и звать Полоха на помощь. Подумаешь, сорняк! Я таких уже немало выкорчевала из борозд! Я сильнее сжала зубы, вцепилась в стебли обмякшей раненой твари, потянула, откинувшись назад всем телом…

Что-то глубоко под землёй лопнуло, и растение, только что сопротивляющееся, легко пошло вверх. Земля больше не держала мёртвое существо, кольца на сапоге ослабли. Только руки, исколотые иголками, горели, да искусанный стебель в тщетной попытке наесться перед смертью впитывал алые капли.

— Решила передохнуть без меня, любимая? — саркастично поинтересовался Ветер, присаживаясь на облюбованный мною валун с ровными гранями. — Чем развлекаешься?

Устроившись, он наконец обратил внимание на зелёного змея, распластавшегося под моими подошвами. Почти уверена, что на лице Полоха мелькнул испуг, а после облегчение, но то могла быть игра клонящегося к закату солнца.

Я пожала плечами и невозмутимо ответила:

— Да вот, прополкой занялась…

Он неопределённо хмыкнул, но расспросы прекратил.

— Если брать западнее, придётся огибать скалу, успеем на место разве что к темноте. А мы и так порядком задержались. Не знаю, как ты, любимая, а я не любитель ночёвок в горах.

— Ночёвок? Разве ты не сможешь отыскать… — Я запнулась. Когда мы с Полохом вылетели из дома, речь шла о небольшой спонтанной прогулке. Однако приключение затянулось до вечера и не спешило заканчиваться, так что теперь я отчётливо осознала, как мало знаю о существах, к которым мы двигались. — Место. Разве ты не сумеешь отыскать нужное место по темноте?

Ветер растянулся на камне, закинув руки за голову.

— Не уверен, что и при свете дня его отыщу, — простодушно доложил он. — Никогда прежде не бывал у ши.

— У кого?

— У ши. Древний горный народец. И не слишком гостеприимный. Посему, — он спрыгнул и поманил меня, — предлагаю не терять время понапрасну и выбрать кратчайший путь.

— По воздуху? — опасливо уточнила я.

Снова горячие объятия, снова дыхание у самого уха и жаркий смешок. Боги, как же не хотелось этого! Или хотелось?

— Нет, по морю, — саркастично фыркнул жених. — С грузом я долго не пролечу, но, думаю, на этот обрыв меня хватит.

От вида кручи, на которую указал Полох, у меня сами собой подогнулись колени. Высота впечатляла. Скала убегала вниз так резко, точно неведомый мастер обтесал её ножом. Виднелась только одна-единственная тропка, которую и тропкой-то не назвать. Так, трещина, излом в каменном теле. Огибать гору и правда было бы дольше, но перелетать от одной вершины к другой, страхуясь перешейком в шаг толщиной, прижимающимся к почти отвесной стене, ещё неприятней.

Я проглотила слюну, но горло оказалось пересохшим от страха.

— А ты меня не уронишь?

— Может и уроню, — не стал раздавать обещания Ветер. Он показушно вздохнул: — Грустно тогда тебе будет…

— И больно, — нехотя закончила я.

Я переминалась у края. Страшно было не то что сигануть с него, доверяясь непостоянному Ветру, но и стоять рядом. Я уж решила, что достаточно прожила в особняке жениха и перестала бояться высоты, но, скинув камешек мыском сапога и наблюдая, как он уменьшается до песчинки и тонет в пробегающих внизу облаках, поняла, что так высоко ещё не забиралась.

Оба раза, что мы поднимались из низины, Полох держался не слишком далеко от земли. В день свадьбы я и не задумывалась над этим, а сегодня узнала, что Ветер попросту быстро выдыхается, если отягощён грузом. Потоки воздуха, держащие его самого подобно легчайшему пёрышку, отказывались нести невесту Ветра.

Что будет, если силы покинут его раньше, чем из пропасти вырастет вторая скала?

— Ну что, летим?

Оказывается, Полох стоял совсем рядом, я аж вздрогнула от неожиданности и чуть не рухнула вниз.

Ветер же обхватил меня за пояс руками, но почему-то медлил, не спешил взлетать. Так и стоял позади, прижимаясь всем телом, и, чуть наклонив голову, дышал в шею.

Я напряглась: впереди — смерть; позади — тесные объятия. И ещё неизвестно, что хуже.

Его пальцы бездумно скользили по моему животу и оставалось только радоваться, что их жар не проникал сквозь плотный тулупчик. Не проникал? Тогда почему же пот прошиб меня, волосы на лбу взмокли, а дыхание сбилось?

Я робко спросила:

— Может всё-таки в обход пешком?

— В чём дело, любимая? Боишься?

Его дыхание обожгло мочку уха. Боюсь! Ещё как боюсь! Вот только не уверена, что падения…

— Тогда, — я осторожно высвободилась из кольца его рук, — здесь. Но я сама.

Я спустилась к узенькой тропке, цепляясь за редкую поросль и очень надеясь, что она не окажется ещё одним охочим до крови чудищем. Ступила на дорожку. Не так уж и страшно, если подумать. Закатный мостик в Зелёную ночь был разве что вдвое шире. А его я пересекла бесстрашно. Быть может потому, что тогда переправу со всех сторон обступал туман, и не видно было, как высоко придётся падать, если споткнусь.

Ветер завис неподалёку.

— В чём дело, любимая? Тебе не хватило приключений? Дай помогу!

Я прижалась к скале, стараясь смотреть только на саму тропинку, а не на бездну, цепляющуюся за её края. Шмыгнула носом и твёрдо отказалась.

— Я справлюсь сама.

Распластаться по стене, ощущая спиной холодное дыхание камня. Выдохнуть, чтобы стать как можно меньше и поместиться на крошечном выступе. Тропинки едва хватало, чтобы поперёк поставить на неё ступню. Ещё немного — и мысок свисал бы. Наверное, тогда я ни за что не решилась бы сделать первый приставной шаг.

«Совсем не страшно», — убеждала я себя. — «Ничуточки!».

В детстве мы с Роем бегали по брёвнам недостроенной папиной лавки. Они были почти такой же толщины. Правда, когда мы соскальзывали с них, падали на песок и траву. Здесь же… Я опрометчиво посмотрела вниз, голова сразу закружилась, а к горлу подступил комок тошноты.

— Любимая, прекрати дурить, — откуда-то издалека донёсся голос Полоха. — Иди сюда.

Перед глазами возникла его рука. Нужно всего-то оторвать свою, кажется, намертво прилипшую к камню, и довериться. Он перелетит вместе со мной в безопасное место.

Я процедила:

— Справлюсь сама.

Ветер, не мой, летящий поблизости, а настоящий жестокий горный ветер, бросался снежинками и норовил оторвать меня от скалы. Я мешала ему, точно настырная муха, лезла туда, куда людям ход воспрещён. И ураган боролся со мной, обдирая кожу со щёк. Сапоги скользили по корке льда, которая становилась всё толще и толще, а чистейший ледяной воздух выжимал слёзы.

Можно попросить о помощи. Глупая девчонка, я ищу опасность там, где можно её избежать! Но в памяти звенел мой собственный крик пятилетней давности:

«Помогите! Кто-нибудь! Мама! Остановите же его!»

А в ответ — тишина. Никто не поможет, если ты не справишься сама. И Полох… Господин Полох потребует плату, когда на него в следующий раз нападёт благость. Положит горячие ладони на бёдра, поведёт ими вниз… Напомнит, что подарил свою милость и, как и его отец, захочет за неё жертву.

Жених парил рядом. Он смотрел в сторону, якобы нисколько не интересуясь, как там я, но нет-нет, а зыркал, проверяя, не сорвалась ли неуклюжая невеста. Он танцевал по потокам ветра, и тот принимал его за своего. Полоху не возбранялось появляться на вершине горы. Порывы, которые норовили скинуть меня в пропасть, принимали его как дорогого гостя.

Я старалась увидеть в нём чудовище. Старалась… но больше не могла.

Разве он — монстр, держащий в страхе Предгорье? Нет! Он — Хмель. Легкомысленный плясун, хитрец и обманщик. Тот, чьи пальцы горячи, а поцелуй сладок до горечи.

— Ах!

Уступ под ступнёй осыпался мелкой крошкой. Сердце забилось в горле, желудок перекувырнулся, а я вжалась в скалу так сильно, что, наверное, могла бы продавить ямку в форме невысокой упрямой девицы.

Ветер оказался рядом в мгновение ока. Прижал ладонями мои плечи, чтобы не покачивалась, рявкнул:

— Ну? Развлеклась? Хватит тебе?

А я не могла проговорить ни слова. Ледяное дыхание бездны проникло под кожу, и сердце трепетало, как птица в тесной клетке. Меня била крупная дрожь и, если бы не Полох, от одного этого я свалилась бы.

— Я спр… спр… ра-равлюсь-с-с-са…

Впервые показалось, что он хочет меня ударить. Глаза, будто подведённые угольком, сузились до щёлочек, в глубине которых мерцало пламя.

— Справишься? Отлично! — Он отпустил, отлетел назад и, выжидательно переплетя руки, принялся наблюдать. — Ну иди, что ты? Давай-давай! Сама! — подбодрил Полох.

Уступчик под сапогами просел: не стой! Иди или прыгай, но стоять нельзя! Но ужас заморозил конечности. Ногти скребли по бурой коре скалы и не находили опоры. Я отчётливо поняла: одна не сдвинусь с места.

— Полох… — голос дрожал так же сильно, как и колени. — Полох…

Не знаю, как он услышал меня, осипшую. Но приблизился.

— Полох… — Есть вещи, с которыми невозможно справиться в одиночку. Наверное, я слабая и безвольная. Наверное, мать стыдилась бы меня. Наверное, я так и не смогла победить монстра и сдалась ему, умоляя о защите. — Полох, пожалуйста, помоги мне…

Он не заставил просить себя дважды. И куда только делся циничный насмешник?

Горячие пальцы сжали и приподняли подбородок.

— Смотри на меня, любимая. Только на меня.

Я подчинилась, и сковывающий тело озноб немного отступил, испугавшись огня в тёмных зрачках.

Он обхватил меня за талию.

— Умница. Вот так. А теперь обними меня за шею.

Руки не слушались, не гнулись, не желали отлипать от камня.

— Просто доверься, любимая. Я держу тебя.

Доверится. Просто доверится. Так ли это сложно, когда самый близкий человек только что предал тебя? Я попросила:

— Держи крепче.

— Крепче, чем ты можешь себе представить.

Я качнулась вперёд…

Он исчезнет. Вильнёт в сторону, не удержит, испугается… Быть не может, чтобы поймал!

Я качнулась вперёд и угодила в стальные объятия, крепче которых не бывало в моей жизни. Только папа обнимал меня почти так же сильно, почти так же горестно, когда уходил в последний раз.

На мгновение показалось, что у меня тоже есть крылья. Что вот-вот они развернутся, наполненные воздухом, и мы полетим уже не как господин Ветер и его ноша, а как равные.

Полох взмыл вместе со мной к облакам и пугающе твёрдо произнёс:

— Я ни за что тебя не отпущу.