Глава 17. Ты принадлежишь мне

После стычки с предгорцами Полох не сказал ни слова, а я тому была только рада. Он взмахнул рукой, и обломки камней завалили подвальный ход для слуг, и показалось, что обрывается последняя пуповина, связывающая меня с домом. Но Ветер не утешил меня. А что ему меня утешать? Ему и своих дел хватало: проверить, будут ли дальше стоять стены после случившегося, вымести мусор из коридоров маленьким ураганом, чтобы не гнула спину пострадавшая Рея.

Стариками тем временем занялась я. И вовсе не потому, что они сами не умылись бы и не обработали ссадины, а потому лишь, что находиться рядом с Полохом стало невыносимо.

— Горюшко, не пачкайся! — причитала Рея, когда я споласкивала побагровевшие тряпки, которыми утирала залитого кровью Лайко. — Лучше поди глянь, как там господин!

— В порядке, — ровно ответила я.

Как там господин? Жалеет ли, что отряд героев сумел унести ноги? Собирается ли в погоню? Планирует спуститься в город и показать, что тревожить Ветра не след?

Я проверю его после. Когда старики прилягут отоспаться после пережитого кошмара. И когда у меня самой перестанут подгибаться колени от страха.

В голове всё не затихали крики людей, ломающих кости. Плохих людей, наверное. Обидевших стариков, польстившихся на чужое. Но заслуживших ли то, что сотворил с ними Ветер?

Рея отнимала примочки и мази.

— Дай сюды, шо я табе, безрукая?

Но я не отдавала: самой надобно убедиться, что ушибы несерьёзные и заживут через седмицу.

Лайко же принимал помощь с благодарностью, знай охал, когда щипать начинало. Я проверила каждый сустав и каждый синяк, но, кажется, оба старика больше увечий нанесли осаждающим, чем причинили себе. Тем не менее, я проводила Лайко к нему в комнатушку, а после подала локоть Рее.

— Нябось думаишь, шо не дойду? — фыркнула она. — Вот ыш-шо! Знай наших!

Я послушно пропустила горничную вперёд, но без присмотра не оставила. Довела до постели, уложила. Собралась уже уйти и дать старушке покой, но не сдержалась. Присела на пол у её кровати, якобы проверить, как уснёт. Бабка и правда вскоре ровно засопела и только тогда я позволила себе всхлипнуть.

— Горюшко, чагой-то?! — тут же встрепенулась она.

— Испугалась, — прошептала я. Ни слова лжи: я и правда трепетала. Да только вовсе не потому, что в дом ворвались чужаки…

— Не боись! Мы туточки все друг за дружку. А господин табя оборонит, тут не сумлевайся.

— Я и не сомневаюсь…

Я помолчала ещё немного, а потом всё же спросила:

— Баба Рея, почему вы не ушли отсюда?

— А с чаго бы нам уходить? — сразу же ответила она.

С того что Полох куда сильнее похож на отца, чем я думала.

Не дождавшись пояснений, Рея продолжила:

— Я туточки, почитай, усю жизнь провела. Твоейной согодкой была, когда в горах очутилася. Лайко тада ужо работал у господина Ветра. Ну и я осталася. А потом… — она мечтательно улыбнулась, вспоминая что-то приятное. — Потом Полох родился.

— Но вы же могли пойти в город! Могли жизнь прожить, семью завести…

— А у мене и была семья. Как и у всех: може не всегда ладили, но всё ж вместе. Полох опять же… Как внучок мне. Ты потерпи маленько, горюшко. Наладится усё, успокоится. И серденько перестанет заходиться.

Я погладила старушку по лбу, заодно проверяя нет ли жара.

— Верно говорите, — грустно улыбнулась я. — Всё наладится. Спасибо, баба Рея. За всё спасибо.

Я вышла от неё на редкость спокойной. Страх растворился, спрятался под кровать мудрой горничной. Я знала, что делать.

Ноги сами несли меня. Сквозные комнаты, высокие двери, тяжёлые занавески, из которых я едва-едва успела выбить пыль. И страшная комната с портретами, как нарыв на теле дома. Я вошла.

Портреты висели на прежних местах, даже столик, что я обернула месяц назад, никто не поднял: сюда вовсе не заходили. На месте висел и портрет женщины с тёмными глазами, будто бы подведёнными угольком, — покойная мать Полоха.

Шаги гулко далеко разносились в тишине. Я подошла ближе, привстала на цыпочки и коснулась кончиками пальцев рамы. Некий печальный художник навеки заключил её в эту клетку. Искусная резьба, сияющие золотые вензеля по углам. Красивая клетка. Но всё ещё клетка.

— Что мне делать? Что мне делать?

Я вытерла слёзы рукавом, не заботясь о том, как выгляжу. Рея прижилась здесь. Обороняла особняк из последних сил, не отдавала врагу. Она звала это место домом. Сумею ли и я назвать его так же… когда-нибудь? Быть может, через полвека, когда у сына господина Ветра родится свой сын, я буду нянчить его, как старая горничная нянчила Полоха. Быть может, мой портрет окажется в этой комнате, навеки запечатлев юную глупую птичку, застрявшую на пике горы с подрезанными крыльями.

Портрет молчал. Женщина с тёмными глазами уже сделала свой выбор давным-давно. Её не удержал ни богатый дом, ни маленький сын. Птичка всё-таки упорхнула из ловушки. И пусть она так и не научилась летать, но в краткий миг падения с вершины она была свободной.

А на что ради свободы готова я?

Решилась! С самого начала я знала, что это случится. По моей воле или против неё, со щемящей нежностью или болезненным отчаянием. Я знала это, когда надевала расшитый алым свадебный наряд.

— Спасибо, — поблагодарила я женщину и быстро, пока не передумала, направилась в свою спальню.

Закусила губу, чтобы высушить слёзы. Я сильная, я справлюсь. Я сделаю всё с достоинством. Но почему-то руки дрожали, когда я стаскивала рубашку, подаренную мне детьми гор. Грубая ткань затрещала у самого ворота, нитки разошлись, когда я освобождалась от одежды, нарочно грубее, чем могла бы. Хотелось боли — она отрезвила бы.

Одежда упала к ногам, и я пнула комок тряпок под кушетку. Он мог бы понадобиться мне позже, когда заполучу желанную свободу, но всё, что будет, после, казалось сном, фантазией. Сбудется ли?

Я притащила с кухни горячей воды и обмылась. Наплескала на пол, ну да и пусть. Имеет ли это значение? Тщательно расчесалась и, подумав, не стала забирать волосы, так и оставила лежать на обнажённых плечах. Достала из сундука сорочку: нежнейшая ткань, тончайшая, не скрывающая тела, окутанного ею. Возмутительно! Бесстыдно! То, что мне и нужно.

Выйти из покоев так я не сумела. Ну как попадётся по дороге кто из слуг? А может я попросту хотела обманывать себя подольше и сделать вид, что не знаю, для чего всё это. Я накинула сверху струящийся халат, зелёный, напоминающий о счастливой ночи, когда я увидела в Полохе Хмеля. Боги, неужели Зелёная ночь случилась со мной так недавно? Казалось, минула вечность…

Сегодня, грея постель господина, рассматривая балдахин его кровати, я буду думать о нём. Не о чудовище, устроившем бойню, а о Хмеле. А может, да простят меня боги Предгорья, и не буду вовсе. Буду смотреть в тёмные насмешливые глаза, позволю себе сгореть в их пламени, а потом вновь ожить. И так раз за разом, снова и снова, пока жар метки не разольётся до кончиков пальцев и не взорвётся — освобождением. А может всё будет совсем иначе, не так, как рассказывала мне мать. Может будет больно и страшно, может он унизит и обидит меня, выгонит, получив желаемое.

Есть ли разница теперь, когда решение принято?

Я прошла по коридору, вслушиваясь в шуршание одежды. Босая и простоволосая. Готовая.

Хотела постучаться, но, по здешней привычке, не стала. Лишь тихонько отворила дверь.

Полох сидел за столом, уронив голову на перекрещенные руки. Он не шелохнулся, когда петли скрипнули — не осталось сил.

— Уйди, — пробормотал жених.

Стоило, наверное. Но я ослушалась. Потому ли, что твёрдо намерена была довершить начатое, или потому, что плечи его осунулись, как под весом большого несчастья, и хотелось коснуться их, утешить?

Я подошла и провела ладонью по его спине. Полох вздрогнул и… расслабился. Ладонь скользнула по плечу, размяла сведённые мышцы. Он поймал её, притянул и прислонил к губам. И только потом посмотрел на меня.

Глаза господина Ветра расширились от непонимания… или понимания? Я немного отступила, едва сдерживаясь, чтобы не кинуться наутёк. Жадный взгляд пугал и манил. Он забирался под полы халата, угадывал, что под ним есть нечто тайное и запретное. Я потянула узел на поясе. Больше не делала ничего — шелковистая ткань сама соскользнула, оставив меня в одной сорочке.

Он поднялся осторожно, не отводя взгляда: ну как видение исчезнет? Я стояла там, ещё одетая, но уже обнажённая. Ещё девушка, но уже женщина.

Не невеста. Жена.

И словно невидимый поводок, удерживающий его, лопнул. Полох сорвался с места, подхватывая меня под бёдра. Он не сразу сумел замедлить ход, поэтому пробежал вперёд и прижал меня к стене. Как тогда, в нашу первую встречу… Но теперь ножа для защиты не было, а прикосновения страшили не сами по себе. Они страшили своей желанностью. Он впился в мой рот — нет мочи на нежность! Укусил, лизнул, снова укус…

Я застонала. Слишком страшно, слишком сладко! Откинула голову, подставляя под поцелуи шею, сама не зная, на что надеясь. И получила ровно то, о чём не догадывалась — горячие губы опустились ниже, к ключицам, и ещё. Бретели сорочки сползли. Ещё немного — и откроют то, что и так почти не прятали.

Руки жениха… нет, мужа! Мужа в своём праве! Судорожно сжимали ягодицы, скользили к коленям и снова вверх. Казалось, он хотел охватить всю меня разом. Будь у него сотня рук, все ласкали бы меня одновременно!

Мне бы воспротивиться. Где подушки и простыни? Где балдахин, который можно разглядывать, пока всё не закончится? Мне ведь нужно всего-то перетерпеть немного, а потом броситься наутёк от монстра с гор, который, хочет того или нет, навсегда останется чудовищем.

Но нет. Я делала нечто, о чём и не мечтала. Зарывалась пальцами в его волосы, будто это я должна расплести их жениху в первую брачную ночь. Тянула и дёргала: ещё, ближе!

— Хочу, чтобы ты осталась! — прошептал Полох.

— Хочу тебя… — покраснела в ответ я.

Губы оставляли ожоги на коже, метка горела…

— Как давно я мечтал об этом… Как давно ждал… — Дыхание сбивалось, мышцы сводило судорогой, но он лишь сильнее прижимался. — Ты моя! Только моя, слышишь? Никогда не отпущу! Скажи, что ты принадлежишь мне!

Нужно было дать ему то, чего просит. Согласиться, поклясться, а потом уйти. Тихо, пока он, вымотанный, не проснулся.

Но я всегда говорила не то, что следует.

Слово смешалось со стоном, когда Полох коснулся меня под сорочкой.

— Нет!

— Нет? — Он похолодел и отстранился. — Любимая, что ты говоришь?

Как хотелось вернуть безумный жар в его глаза! Хотелось, чтобы он касался меня больше и дальше. Но я никогда не умела лгать.

— Я не твоя, Полох. Я сниму метку и уйду. После того, что случилось… Я не могу остаться. — И пусть! Пусть я раз за разом буду вспоминать его прикосновения, хриплый голос и глаза. Пусть лучше в моей памяти навсегда останется Хмель, чем сидеть в клетке Ветра! — Думала, ты понял…

Он осторожно опустил меня и отступил. Жар покидал тело, а хотелось задержать его ещё хоть на мгновение. Я подалась к жениху, оплетая его шею руками, сама поцеловала в угол недвижимого рта.

— У нас нет иного выбора. Мы можем освободиться только так. Ты ведь сам сказал, Полох. Полох?

Показалось, что он согласится. Растрёпанный мужчина в расстёгнутой до середины рубашке, такой желанный, такой невозможно недоступный. Я была уверена, что он согласится. Поймёт. Но он сказал:

— А что, если я не хочу освобождаться?

— Но… — Щёки похолодели. — Ты говорил, что я не нужна тебе…

— Говорил. Когда-то.

— Что ты с удовольствием избавишься от меня.

Он крепко сцепил зубы — скулы заострились. Процедил:

— Я передумал.

— Что с удовольствием снимешь метку этим способом, — безнадёжно пролепетала я.

Его пальцы стиснули мой подбородок, а губы быстро-быстро коснулись моих. В голосе сквозила горечь. Полох едва сдерживался, чтобы не выплеснуть её на меня.

— Ты представить себе не можешь, как я хочу этого, любимая. Но, если кроме метки тебя со мной ничто не держит, что ж… Значит, будет метка. Ты — невеста Ветра, Тисса. — Он отпустил меня и вышел на балкон. И прежде, чем взлететь с него в небо, почти бесконечное, ограниченное лишь поводком метки, закончил: — Ты принадлежишь мне. Смирись.