24. Размажь

Вячеслав

Взбесившиеся проблесковые маячки скорой помощи лупят в глаза, их всё еще режет от соли, а глотку жжет морская вода — пришлось хорошенько хлебнуть.

Плевать. Главное, что я вижу, как вздымается грудная клетка мужчины, которого мы выволокли на берег три минуты назад.

Мои колени утоплены в мокром песке. Я нависаю над пострадавшим — он громко откашливается, освобождая легкие.

— В порядке, шеф? — отдышавшись, спрашивает Колян.

— В полном, — отплевываюсь и вытираю рот — пришлось делать искусственное дыхание. — Сам-то как?

— Нормас… Вроде бы… — он вытирает лоб тыльной стороной ладони.

— Труханул? — оцениваю побледневшее лицо подопечного.

— Пока не понял, — резюмирует он и поднимается на ноги.

Откидываю мокрые волосы назад и тормошу пострадавшего:

— Жив?

В ответ слышу хрип на иностранном языке — видимо, турист, а судя по мерзкому привкусу алкоголя — турист подвыпивший.

Батя всегда говорил, что пьяных к воде тянет. И хоть тезис ничем не подкреплен, практика спасателей показывает, что первыми на глубину лезут люди с напрочь отбитым инстинктом самосохранения. Как раз выпившие.

— Сенкью-сенкью! — бурчу в ответ. — Повезло тебе, товарищ.

К нам подоспевают медбратья и уносят «смельчака» на носилках.

— Видишь, а ты говорил, что скучно на работе, — подкалываю Коляна, но ответа не получаю.

Оглядываюсь — тот сидит на бревне и всматривается в горизонт. Все-таки труханул. Это он заметил тонущего.

Подхожу и мокрой пятерней хлопаю по плечу:

— Че расклеился, салага? Ты молодец, четко сработал! — подбадриваю его.

— Да уж… — выдыхает.

— Я после реанимации первого человека вообще напился — так трясло.

— Легче было делать непрямой массаж сердца на манекене…

— Манекены в воду не лезут, — присаживаюсь рядом и протягиваю ему открытую пачку сигарет.

— Где вы их прячете? — он недоверчиво смотрит на сухие сигареты, а затем на мой костюм, с которого льется ручьем.

— Секрет фирмы, если узнаешь — курить перехочешь. Бери.

— А прикиньте, если бы я его не заметил… — Коля зажимает сигарету зубами и чиркает зажигалкой.

— Но ты же заметил! Целого туриста спас — считай, поспособствовал международным отношениям.

Коля слабо улыбается, делает затяжку и спрашивает:

— А у вас бывало, что вы кого-то не спасли?

Началось… Хмурюсь. Не люблю эту тему — я похоронил ее в чувстве неискупляемой вины и тщательно присыпал совестью. Видимо, туда ее всю и и израсходовал. Настолько, что в коллекторы подался.

Вопрос у Николая закономерный: он только начал свой путь в профессии и настоящего горя не видел. Им движет энтузиазм и синдром спасателя, как и мной когда-то.

— Конечно, бывало, — выдуваю горький дым.

— И как оно?

— Херово, Коль, очень херово. Так, что самому сдохнуть хочется. Да только жизнь продолжается, и если ты погрязнешь в самобичевании, то никому хорошо не сделаешь. Остальных тогда кто спасать будет?

— Ну да, — соглашается, поразмыслив.

Он собирается спросить что-то еще, но его опережает резкое и недовольное:

— Титов-старший, твою мать!

— Кажется, у вас новая фанатка, — обернувшись к берегу, говорит Коля.

— Скорее, наоборот, — хмыкаю, узнав в округлившемся силуэте Ульяну.

С женой брата отношения у нас… интересные. Ульяна вроде и простила меня за былые преследования, но при любом удобном случае мордой в прошлое макает. Знает, что я толстокожий и на женщин не обижаюсь.

— Колян, не кисни, ты за главного, — бросаю ему и бегу к ней навстречу. — Эй, рыжая, что случилось?

— Сколько я буду тебе звонить? — злится она.

— Уж извини, был немного занят, — киваю в сторону кареты скорой помощи. — Выкладывай, что стряслось, где Олеся?

— Слав! Это полная жесть! Эта стерва нас рассорила! Олеська разозлилась на меня и сказала, что зря я ее уговорила! А они вообще всё украли, понимаешь? Всё! — выпучив глаза, тараторит Ульяна.

— Так, стоп! — торможу поток беременного сознания. — Пошли на станцию, мне нужно переодеться. И давай-ка по порядку…

Выясняется, что пока я в морских пучинах обитал, мою женщину а — обокрали, бэ — настроили против сына, вэ — пообещали вытурить из помещения. Совсем оху… ох уж эти конкуренты.

— Мы поругались, — Ульяна закусывает губу. — Точнее, она кричала на меня в слезах. Я никогда не видела ее в таком отчаянии…

— Разберемся, — коротко отбиваю.

— Есть еще кое-что, Слав… Олеся не собиралась рассказывать тебе о случившемся.

— С чего вдруг?

— Она сейчас весь свет ненавидит, а этот Виталька-от-хвоста-деталька нарыл на тебя какой-то компромат, о котором ты Олеське не рассказывал. Думаю, скалкой тебе точно прилетит.

— Скалок бояться, в лес не ходить, — застегиваю ремень на джинсах. — Где она сейчас?

— Кажется, поехала устраивать Ярику взбучку.

— Какая… горячая женщина.

— Эта ящерица облезлая такие планы нам испортила! — обессиленно вздыхает Ульяна, когда мы подходим к машине. — Миша попросил шеф-повара замариновать мясо для гриля, придется все отменять.

— Никаких отмен! Мы приедем, даже со скалкой в заднице. Мишане скажи, чтобы разжигал мангал и готовил номер.

— Хорошо, — кивает рыжая. — Слав, слушай…

— Мм?

— Не думала, что я это скажу, но размажь их, ладно?

***

Не успеваю дотянуться до кнопки домофона, как из подъездной двери, чуть не сбив меня с ног, выскакивает Ярик. Более взъерошенный, чем обычно, и дико злой. Видимо, Леська хорошенько ему перья потрепала.

— Стоять, — ловлю за локоть. — Куда?

— Я к папе! — огрызается. — Он заберет меня из этого дурдома!

— Мм… Ты чего мамку оставил-то?

— Она… она… — кривит губы, так и не сумев договорить.

— Накричала на тебя? — кладу руку ему на плечо.

Кивает, вжав голову в плечи.

— Пошли, присядем, пока ты машину ждешь, — опускаюсь на обшарпанную зеленоватую лавочку у подъезда. — За дело накричала?

— Нет, — толкает он. Рядом не садится, но и не уходит, уже хорошо. — Не брал я эту дурацкую тетрадь! А она мне не верит!

— А, знаешь, почему? — прищуриваюсь.

— Потому что ей пофигу на меня?

— Что ты! — возмущенно хлопаю по коленям. — Тебя никто на всем белом свете так, как мать, любить не будет, Ярик. Здесь дело в другом… Обманывал ее раньше?

— Не-а.

— А с прогулами репетитора? Было?

— Ну, там другое, — носком ботинка он ковыряет выбоину в асфальте.

— А вот и не другое. Доверие — вещь хрупкая. Зарабатывается оно тяжело, зато потерять его можно за секунду. Вот она и не поверила тебе снова.

— Но я правда не брал ее рецепты! Бесит, блин! — повторяет он.

— Я верю тебе, ты смышленый парень. И мама поверит, когда поймёт, в чем дело.

— А в чем дело?

— Ты слово манипуляция слыхал?

— Ну, вроде.

— Манипуляция — это когда кто-то специально врёт, чтобы управлять другими. Возможно, кому-то выгодно поссорить твою маму с семьей, чтобы она осталась одна…

— Кому-то это кому? — хмурится он, соображая.

— А вот и подумай, — встаю. — Подъезд мне откроешь?

Ярик мнется и прикладывает ключ к домофону.

— Я бы на вашем месте не ходил… — он жестом изображает перерезанное горло.

— Так мы же мужики, Ярый! Мы на девочек не обижаемся. Вот Катька бы твоя ругалась и плакала, ты бы ее оставил?

— Но мама же не Катя, она… взрослая.

— Неважно, сколько лет девочке, если она гневается — значит, ей очень плохо.

Наш диалог прерывает красный мерседес, подкатившийся к подъезду. Окно опускается и хищной улыбкой нас приветствует мадам, знакомая мне еще с ярмарки.

— Ярик, погнали?

Парень смотрит на машину, затем на меня.

— Я справлюсь, а ты поезжай к папе, — бросаю через плечо и исчезаю в подъезде.

Я бы тоже с удовольствием съездил к папе Ярика, который допустил, чтобы так обходились с его семьей, пусть даже с бывшей, но это позже. Сперва нужно нейтрализовать опасный рыжий объект.

Широкими шагами преодолеваю этажи и стучу в дверь, предусмотрительно закрыв глазок пальцем.

Замок делает несколько оборотов, и в косяке появляется заплаканная Олеся.

— Ярослав? — зовёт сына, но натыкается на меня.

— Лесь…

— Ты! Убирайся! — захлопывает дверь, чуть не прищемив мой нос.

— Тыковка! Впусти меня, не заставляй лезть через соседский балкон! Я могу! — стучу в дверь, но тщетно.

Все. Перегорели предохранители у рыжей. Спасать нужно, пока не набедокурила!

Присаживаюсь у двери и оцениваю, чем мне лучше вскрыть замок.

— Давайте, я открою, — раздается за спиной.

На лестничном пролете показывается Ярослав и достает из кармана связку ключей.

— Чего вернулся? — хитро улыбаюсь.

— Вы сказали подумать, и я подумал.

Он поворачивает ключ, и мы заваливаемся в коридор. В квартире темно и тихо, только из спальни доносятся всхлипывания.

— Олесечка-а-а! — включаю свет и шагаю к комнате, но мне в морду прилетает декоративная подушка.

— Я же говорил, — шепчет Ярик.

— Понял-понял, — отступаю. — Я тогда позже зайду.

— Че делать? — спрашивает сын.

— Ждать, — отвечаю со знанием дела. — И накормить. Че там у нас в холодильнике есть?

— Колбаса была.

— Сойдет. Я чайник поставлю, ты бутеры делать умеешь?

Через полчаса возни на кухне мы с Яриком умудряемся накрыть целую поляну: бутики с ветчиной, с сыром, с огурцом и даже с вареньем.

— Достань ложки, а я пошел за бешеной.

Крадусь в комнату, где нахожу ее скрутившейся калачиком на кровати.

— Лисий хвост, мы там такой стол сварганили, закачаешься, — присаживаюсь на угол кровати.

— Я не хочу, — выдыхает.

— Хочешь! Ты просто еще не поняла, — кладу руку ей на бедро и нежно поглаживаю. — Пожуем и поедем в горы, пока не стемнело.

— Какие горы? Меня все вокруг за дуру держат! — она резко садится.

— Лесь, вышло недоразумение.

— Недоразумение? Мое меню выкрали, сын выбрал мачеху, а еще я поссорилась с подругой! А еще у меня отбирают дело моей жизни! — выдает на повышенных.

— Отбирать — это по моей части, за это вообще не переживай.

— Этого я и боюсь! Ты до сих пор скрываешь от меня часть своей биографии, так что не нужна мне твоя сомнительная помощь, Слав…

А вот это жестко. Но по делу. Глядя на поникшую Лесю, я жалею, что не поговорил с ней раньше. Стыдился прошлого, наверное, да и не думал, что все так далеко зайдет. Хотел хорошенько потрахаться с фигуристой рыжулей, а оказалось, что член — не единственный орган, который на нее реагирует. Тот орган, что с четырьмя клапанами тоже отзывается.

А теперь неизвестно, что именно наболтал Олесе ее благоверный со своей пресмыкающейся.

— Не сердись, моя хурма!

— А я не сержусь! Я в бешенстве!

— Я расскажу тебе, ладно? — глажу ее по коленке.

— Давай, я жду, — складывает руки на груди. — Рассказывай!

— Мне нужно вдохновение, а, говорят, оно приходит в горах! — хватаю ее за талию и тащу на кухню.

— Отпусти меня!

Леська шипит и вырывается, прячет заплаканное лицо и сыпет обзывательствами.

— Да-да, я неандерталец и сволочь! — соглашаюсь с каждым из них. — Угу, и горилла неотесанная. Это все я…

Отпускаю ее на табурет у стола.

— Предатели! — буркает она, но уже чуть мягче.

— Я не брал тетрадку, мам, — мычит Ярик, встретившись с Олесей взглядом. — Правда! Это просто эта… манипуляция.

— Абсолютно верно! — беру чайник и заливаю кипятком пакетики. — Это спланированная акция, чтобы выбить тебя из колеи. Но мы не позволим. Да, Ярый?

— Угу!

Сладкова поднимает бровь и долго смотрит на нас обоих.

— Точно не брал?

— Мам! Ну сказал же!

— Ты ешь-ешь, — подвигаю к ней блюдо. — Кривовато, зато от души.

Она меня не слушает:

— А я на тебя наорала… — произносит дрожащими губами и бросается обнимать сына. — Я такая дура-а-а!

Пацан цепляется за меня непонимающим взглядом, а я жестом показываю ему «потерпи» и закидываю в рот хлеб с колбасой.

— Прости, что не поверила!

— Ладно, мам, бывает, — он похлопывает ее по спине. — Ты ешь!

— И на Ульку наехала… — хлюпает Олеся.

— Улька ждет тебя с распростертыми объятиями и с замаринованным мясом. Так что, запасные трусы в сумку — мы едем в гости к Титовым.

— И я тоже? — неуверенно спрашивает сын.

— Ессесно! Не за компом же штаны просиживать. Пять минут на сборы, — перевожу взгляд на помятую тыковку. — Девочкам — десять.

— Вот уж спасибо… — прыскает она со слабой улыбкой.

— Блин, — расстроенно произносит Ярик, доставая из кармана телефон. — Папа звонит…