Глава 14. Ночь, снимающая условности

Руслан

Стою перед калиткой, не решаясь зайти. Начало третьего ночи и во всех окнах выключен свет. А я припёрся. Не смог договориться с совестью. Из-за меня, в конце концов, перекалеченная Пятнашка этим же вечером была доставлена до порога и вручена родителям. С набором лекарств.

— Ну давай, сыкло, — досадливо ругаю себя, смахивая надувающие на лицо волосы. От ветра вечно лезут в рот и прикуриваются — главный минус длинных паклей, но отрезать неохота. Пускай подпаленные висят, есть не просят.

Окурок летит под ноги, мерцая на прощание тлеющим угольком, после чего тихонько скрипят дверные петли. Открыто. Заходи, кто хочет.

«Ещё не уснула?» — отправляю сообщение, тормознув на крыльце. Мы переписываемся весь вечер, так что почти уверен, что нет.

«Не а. Обезболивающее действует, но ногу уложить нормально не получается. Скулит, зараза».

«Открыть сможешь?»

«Кого?»

«Что. Дверь входную».

«Зачем?»

«Не задавай глупых вопросов. Да или нет?»

Тишина. Но ненадолго. Замечаю тень через криво опущенные жалюзи.

— Ты чего? — изумлённо таращится на меня застывшая на пороге Василиса, облокотившаяся на дверной косяк и удерживающая на весу перемотанную эластичным бинтом лодыжку. — Время видел?

— Видел. Ещё детское. После полуночи только всё начинается. Но это у здоровых.

С тобой другая тема, — протягиваю ей подарочный пакет с логотипом кондитерской.

Той самой, у витрин которой она сегодня топталась. Заскочил, когда за мотоциклом возвращался. Не оставлять же кроху без присмотра.

— Это что? — недоумённо косится она не него. Ждёт что затикает и рванёт?

— Во время падения повредился и мозг? А на что похоже?

— На пакет.

— Очень хорошо. С визуальным рядом порядок. Теперь давай по ассоциациям пройдёмся.

Она может и не спит, а вот чувство юмора точно давно на боковой.

— Руслан, зачем это?

— В смысле, зачем? Стандартный набор пациента. Мандарины, яблоки, печенье и прочая калорийная хрень для твоих ляжек. Сама ж сказала, больным положено дарить подарки.

— Я же так, по приколу ляпнула.

— Ну а я не по приколу. Только чур не выкобенивайся. Не для себя стараюсь, в конце концов. Молча взяла, сказала спасибо и пошла дальше валяться.

— С-спасибо…

— Другое дело. Пожалуйста, — я бы постоял ещё, но ей мало того, что неудобно в позе цапли, так ещё и холодно стоять практически на улице в лёгкой пижаме с глазастыми авокадо. Ёжится, но терпит. — Всё, — подгоняю её. — Теперь разворот на сто восемьдесят и марш в койку.

— Уходишь?

— Предлагаешь заночевать на коврике?

— Нет… — шкодливо оглядываясь через плечо, будто боясь быть пойманной с поличным, меня приманивают пальцем. — Идём. Только тихо.

Эвона как.

— Куда идём?

— Куда скажу, туда и идём.

— Вау. Ты и так умеешь?

— Будешь ехидничать, передумаю.

— Да я молчу, но ты, случаем, не того? Не лихорадишь?! Белочки не навещали?

— Рымарь, ещё слово…

— Всё понял, глохну.

— Ботинки сними, только здесь не оставляй.

— А дышать можно? — воу, воу, воу. Не надо на меня так грозно смотреть. В полумраке смотрится совсем не по-ангельски. — Усёк. Дышать можно, но лучше не стоит.

Вместо ответной пикировки Пятнашка цепляется холодными пальцами в мою руку и молча затаскивает в дом. Стягиваю обувь едва ли не на ходу, пока мы тихонько пробираемся через кухню, под аккомпанемент гудящего холодильника и приветливо мигающей техники. Бесшумными ниндзя проходим мимо чьей-то спальни и проскальзываем в узкий коридор к лестнице, ведущей на второй этаж.

Здесь стопоримся, потому что эта полоса препятствий для Бельичевской оказывается непроходимой. Стоп. А как она спускалась? Странно, что не переломалась окончательно. Вот это я свинью ей подложил, конечно. Я-то почему-то был уверен, что она на первом обитает.

— Пробка? — вроде стыдно, но не могу не поглумиться, глядя как хромоножка пытается осилить хотя бы первую ступеньку. — Перекурить успею?

— Тебе подзатыльник когда-нибудь давали? — шёпотом огрызаются, сердито оборачиваясь ко мне.

— Бывало, однако не советую. Помни — рефлексы.

— Тогда лучше заткнись. Я готова рискнуть.

— Зачем? Неужели предпочтительнее мучиться, чем попросить?

— Попросить о чём?

— О курьерской доставке особо ценного груза, — подхватываю её под бёдра, отрывая от пола, и поднимаю наверх, стараясь не наводить лишнего шороха. Что впотьмах ну очень непросто. — Куда? — спрашиваю, оказавшись в ещё одном коридоре, нашпигованном дверьми.

— Последняя справа.

— Ок.

Чувствую себя пятнадцатилеткой, сбегающим из хаты одноклассницы, у которой нагрянувший домой без предупреждения батя оказался ментом. Только в тот раз я драпал, боясь за челюсть, всё-таки обесчестил его принцессу, ни много ни мало — на родительском ложе, в этот же совершаю несанкционированное проникновение на частную собственность при наличии хозяев. Совсем смертник.

С другой стороны, ныкаемся мы не в отеческой спальне, а в девчачьей. Правда то что она девчачья можно понять только по бабским штучкам вроде косметики на тумбочке. Остальное всё нейтральное: и цвета, и обстановка. Даже плюшевых игрушек нигде не набросано. Зато стеллаж во всю стену заставлен книгами.

Чистенько, аккуратно. Ожидаемо. То, что она аккуратистка я давно понял.

Незамеченными остаться не удаётся. Едва появляемся на горизонте, ослеплённые с непривычки слабым светом ночника, на нас неохотно вскидывается пятнистая морда, закопавшаяся в одеяле.

— О, дарова, живность. Ты стала больше или мне кажется? — приветствую псинку, на что та с ленцой шевелит хвостиком и, широко зевнув, укладывает моську обратно на вытянутые лапы. Тот ещё сторож, никакой реакции на постороннего. Хотя ведь я и не посторонний. Благодаря кому, собственно, она здесь валяется с таким блаженством?

— Уже можно меня поставить, — напоминают о себе. А, ну да. Я ж Пятнашку до сих пор несу.

— Точно?

— Точно.

— Как скажешь, — бережно опускаю хромого кузнечика. — Но ты себя точно нормально чувствуешь? Я, так-то, доступ к твоей обители ещё с годик не рассчитывал получить.

— Тебя никто не держит. Встретимся через год.

— Э, ну нет. Поздняк метаться. Теперь не выгонишь.

Василиса, отставив пакет со съедобными презентами на письменный стол, пытается было поковылять к брошенному на расстеленной кровати ноутбуку, но замирает на полпути.

— Только это не то, о чём ты подумал, — осеняет её.

Долго доходит.

— Естественно. Мы все помним, что ты не такая и ждёшь вместо трамвая последнюю пригородную электричку.

— Я серьёзно! — забываясь, повышает голос Бельичевская и сама же быстренько спохватывается, снова переходя в шипящий полушёпот. — Никаких домогательств.

— Понял, понял, — миролюбиво вскидываю руки. — И ты будь спокойна, недотрога: мои помыслы кристально чисты. И руки… — вспоминаю про не оттёршиеся пятна на коже. Остались, пока ковырялся в мотике, решившем обидеться за то, что его бросили не пойми где. — Ну почти. И вообще, когда это я тебя домогался?

— Ответить в хронологическом порядке?

— А ты всё конспектируешь?

Из выдвижного ящика комода с вызовом вытаскивают спрейевидный дезодорант.

— Не перцовый, но тоже неприятно, если попадёт в глаза, — демонстративно ставят флакончик на прикроватную тумбочку.

— Зашибись. Сама привела, сама угрожает. Девушки, вы бесподобны… О, арбузик, — заинтересовавшись баллончиком, верчу его и так, и эдак. Даже нюхаю. — И правда пахнет. Прикол. А с ароматом шашлыка ещё не придумали? Тогда бы я точно тебя съел.

— Не подавись, — медленно и очень осторожно Василиса устраивается на постели в сидячем положении, для удобства запихнув под спину подушку. Зафиксировать лодыжку — целая спецоперация. Видно сколько неудобства ей это приносит, от чего чувство вины колет с утроенной силой. Далматинец тут как тут, моментально передислоцируется, улёгшись под боком хозяйки. Идиллия. Я не лишний, не?

Скидываю на пол ботинки, которые всё ещё тащу с собой как дурак, и присаживаюсь на край кровати, мягко касаясь намотанных на ступню слоев тканевых бинтов.

— Прости.

На меня так смотрят. Типа: ух ты, ты и такие слова знаешь?

— За что?

— За то, что затащил на этот идиотский каток.

— Ну а я не сильно сопротивлялась, — нейтрально пожимают плечами, ласково почёсывая балдеющую собаку. — Когда-нибудь попробовать ведь стоило. В целом, мне даже понравилось, но только не заставляй повторить. Не в ближайшие пару лет точно.

— Не вопрос. У нас ещё целый список травмоопасных развлечений на очереди: верховая езда, сноуборд, прыжки с парашютом. Куча возможности убиться и без взаимодействия с коньками.

Конопатые щёчки округляются в улыбке.

— А что-нибудь поспокойней можно?

— Например? Шахматы?

— Как вариант.

— Сто лет не играл. А ведь в начальной школе даже в турнирах для малолеток участвовал.

— Правда?

— Честное слово. Я не всегда был такой пропащий. Поговаривают, на меня возлагались надежды. Но потом что-то пошло не так.

И все мы знаем, что.

— А может тебе просто выгодно делать вид, что ты хуже, чем есть?

О. Интересная гипотеза.

— Ха. То есть, ты не отрицаешь, что я дерьмецо?

— Скажу наверняка, когда мы закончим то, на чём остановились.

— А на чём мы остановились? Точно не на чём-то приятном. Я бы запомнил.

— Ты кое-что собирался рассказать. Припоминаешь?

А, точно. Обещал.

— Правильно ли понимаю, что ты привела меня сюда, чтобы я не отвертелся?

Хитро.

— Могу ещё связать для надёжности.

— Связать — это немножко другие игры, душа моя. На которые ты поставила временный запрет, — в комнате закрыты окна и парит батарея, поэтому стягиваю свитер, оставаясь в футболке, и падаю рядом с лежебоками. А то чего как не родной?

Неужто буду топтаться в уголке и мяться аки невинная барышня? По этой части у нас Василиса.

Которая, по-моему, уже даже не реагирует на непристойные намёки, выработав иммунитет. Первое время краснела почём зря, превращаясь в румяную помидорку, что было очень забавно, сейчас обходится разве что снисходительным взором воспитателя.

— Печенье подай, пожалуйста, — просит вместо этого она. Кто ж откажет болезненным? Большая коробка ложится между нами. Бельичевская, подумав, выбирает в жертву имбирного пряничного человечка и со словами: — А вот теперь я тебя слушаю, — безжалостно отгрызает ему голову.

Символично.

— Спрашивай, — милостиво разрешаю.

— Спрашиваю.

— Если тебя интересует, за что чуть срок не впаяли — ничего сверхъестественного.

Вспыльчивость подвела.

— Но никто ж не убит, да?

— Конечно, нет. Иначе я бы здесь не сидел. Но пару рёбер я тому мудаку сломал.

— За что?

— За то, что мать избил, — замечаю в мягком полумраке побледневшее лицо. — Да-да, всё крутится вокруг одного и того же. Она с любимыми граблями не расстаётся.

— Что произошло?

— Да напились в очередной раз и что-то не поделили. Не знаю, меня дома не было. Прихожу — мать с разбитой рожей. Тормоза и сорвало. Этот мужик жил неподалёку, я и пошёл разбираться.

— И избил его в отместку?

— Ага. На глазах у его жены и сына.

Недоеденный имбирный человечек выскальзывает из ослабшей хватки и приземляется точно на нос далматину.

— Жены?!

— Жены. Эта идиотка и удумала подать в суд. Ещё всячески выгораживала муженька на слушании. Мол, он законопослушный, мухи не обидит. И вообще, налево не ходит, та женщина, мать в смысле, сама его соблазнила и споила. Бред, короче, адовый несла. Но мы то тоже не тупые, побои сразу сняли. Это и спасло. Отделались штрафом, общественными работами и изгаженным личным делом. Сто шестнадцатую влепили. Как часы отмотал, так и свалили из города. Надеялся, на новом месте у матери не будет искушения. Новое место, знакомых нет, дразнить бутылкой некому.

Но она не растерялась, в одиночку бухать начала.

Василиса некоторое время просто смотрит на меня. Вероятно, переваривает, раскладывая информацию по полочкам. Больше чем уверен, в голове у неё царит такой же порядок, как и в комнате. Всё на своих местах и ярлычками украшено. В отличие от моей башки. Там такой хаос, что полки от перегруза валятся друг на друга, расхреначивая всё вдребезги.

— Грустно это… — подаёт она голос. — Понимаю, что она твоя мама, но дети не должны отвечать за поступки родителей. Так неправильно.

— По-твоему, мне надо было сидеть и ждать пока её не зарежут в очередной попойке?

— Разумеется, нет! Я не то имела в виду. Просто не понимаю… а она сама как?

Неужели не вынесла урок? Неужели не хочет попытаться что-то изменить? Свою жизнь растоптала, ладно, её жизнь — её выбор, но за её ошибки расплачиваешься ты и это уже ненормально.

— Расплачиваюсь я за собственные ошибки. Калечить кого-либо меня никто не принуждал. Повезло, что вовремя тормознул и до инвалидности не довёл. Иначе было бы мне сейчас небо в клеточку, друзья в полосочку.

— Да. Хорошо, что обошлось. Однако… мне не очень понятны причины твоих попыток меня… ну, запугать.

— То есть всё ништяк, такая тема тебя сильно не парит?

— По крайней мере, я не вижу в желании защитить ближнего ничего постыдного.

— А есть чем гордиться? Колотить папашу на глазах у десятилетки — достойно восхищения?

— Нет. Конечно, нет, — Бельичевская сконфуженно тушуется. — Прости.

В комнате повисает напряжение. Я залипаю в одну точку, она нервозно начёсывает псину, намереваясь, по всей видимости, затереть ей загривок до дыр.

Настолько тихо, что слышно как через стену кто-то смачно храпит, а на улице завывает ветер.

— Знаешь, в чём самая хреновая хрень? — первым нарушаю молчание, немигающим взглядом разглядывая скользящие по обоям тени. — Сама драка благополучно выпилилась у меня из памяти. Хотя нет, даже раньше накрыло. Очень смутно помню, как из подъезда-то выходил. Очухался лишь когда малец орать начал.

И вот смотрю я на него и вижу себя: такого же беспомощного, наблюдающего как твой родитель кровью харкает.

Говорю, и до меня только сейчас доходит, что по факту я ещё ни с кем не обсуждал… эту ситуацию. На «дворовых товарищей» моя гнилая натура в своё время была богата, но с той клиентурой особо не поизливаешь душу, не тот типаж.

Поддержки не получишь. Да и я не такой человек, который будет лясы точить зазря.

С матерью же мы всячески делаем вид, что ничего не произошло. Она и так после того случая запила как верблюд, утроив рвение, поэтому любое неудачное упоминание лишь приводило самобичевание в активацию, заставляя снова и снова тянуться к стакану.

Поэтому было невербально решено наложить вето на данную тему, хотя мне, конечно, приходила мысль, что это не самый правильный вариант. Никому ж лучше не становится, наоборот, мы только отдалились. А ведь мы — это всё что у нас осталось.

Краем глаза замечаю, как оживает Пятнашка. Сгребает собаку и вместе с ней страдающим ужиком подползает ближе… кладя голову на моё плечо. Ого, какой прилив нежности. Это мне всего-то и надо было что поведать душещипательную историю? Чего раньше не сказали?

— Только не смей жалеть. Ненавижу, — предупреждаю я.

— И не собираюсь.

— Сочувствием тоже не разбрасывайся.

— Не буду.

— И плеваться разочарованием не будешь?

— Нет.

— А что тогда?

— Просто лежи и молчи.

Просто лежу и молчу, для надёжности затаив дыхание. Чтоб не спугнуть. А то ж когда ещё такое счастье упадёт? Зато щенка подобные тисканья не вставляют.

Извернувшись, ушастая моська вырывается и сбегает к нам в ноги. Главное, уходить не хочет, ей явно нравится здесь. Снова сворачивается в клубочек и в офлайн.

Между нами остаётся лишь упирающаяся в бердо углом коробка печенья, но и её Василиса отодвигает… придвигаясь ещё ближе. Кончики пальцев робко касаются моей руки, медленно скользя по татуировке, обводят звенья браслета и замирают в нерешительности. Помогаю ей, раскрывая ладонь. Немного подумав, её кисть ложится в неё.

— Почему накрылось прошлое свидание? Из-за мамы? — спрашивают тихо.

— Э, — заминаюсь. — Не совсем. Я тогда застрял на ночь в обезьяннике.

— И что натворил?

— Да там… парнишке одному помочь пришлось.

Будто она не помнит сбитые костяшки.

— Снова дрался? — не заставляет себя ждать очевидный вопрос.

— Немного. Но там реально надо было помочь, иначе бы его отмудохали до больнички. Толпой на одного попёрли.

— Но загремел в обезьянник ты?

Потому что меньше монтировкой махать надо. Её притащил один из оппонентов, но, когда приехали вызванные добрыми свидетелями из соседних домов менты, скрутили с ней именно меня. Что сказать, я любимчик судьбы.

— Да все вместе попали. Почти все, парочка самых шустрых успела удрать.

— Тот кому ты помогал тоже?

— Не, он со мной. Мог сбежать, не стал. Чёткий пацан оказался, кстати. Потом, когда ещё показания давали, пересеклись повторно. Контактами обменялись.

— И часто ты заводишь новые знакомства подобным образом?

— В смысле, часто ли влипаю в передряги?

— Угу.

— Не очень. Стараюсь не злоупотреблять, чтоб интересней было. Адреналин, эндорфины, физнагрузка, полный комплект. Ну ты понимаешь.

— Глупая шутка.

— Как и в целом мой юмор, — утыкаюсь носом в рыжую макушку, утопая в знакомом аромате хвои. Слабом, практически едва уловимом, но от меня он не ускользает. — Именно поэтому я редко шучу.

— Да ладно? Вот уж не заметила.

— Всё из-за тебя. Ты со мной это делаешь.

— Что делаю?

— Сводишь с ума, — Бельичевская ничего не отвечает, да и не требуется. Мне достаточно её ладони в моей. Это говорит больше слов. — Как собаку-то назвала?

— Сам догадаешься? — не вижу, но слышу улыбку.

— Да ладно. Чё, правда? Пятнашкой?

— А был выбор?

— Ну и ну. А я умею убеждать. Погоди, — смещаю её так, чтобы теперь она лежала не на плече, а на груди. — Так удобнее, скажи?

Жду, что полетят гневные напоминания про запрет к приставаниям, но ни черта подобного.

— Немного.

— Нога?

— Под кайфом. Ноет где-то на галёрке, но терпимо.

— Тогда попробуй поспать.

— А ты уйдешь?

— А ты этого хочешь?

— Нет.

— С утра возникнут вопросы.

— А тебе не всё равно?

— Так и оправдываться не мне.

— И не мне, — приобнимаю её со спины, уверенный, что уж тут точно не упустят возможности огрызнуться, но снова мимо. Вместо упрёков меня… обнимают в ответ. Вот так поворот. — Лучше расскажи ещё что-нибудь.

— Что, например?

— Что угодно. О себе.

— Что угодно? — озадачиваюсь так озадачиваюсь. — Что угодно. Хм, ладно. Родился я на севере, в феврале…